А.Левитин, В.Шавров: «1922 год. Перед Собором»

Христианство – религия Свободы! Христианство – религия Правды! Христианство – религия Любви!

Избавляя человека от страха смерти, пристрастия к тленным вещам, оно делает его свободным и смелым. Чего бояться тому, кто презирает смерть? Чего страшиться тому, кто ничего не имеет?

Борьба за правду – главная жизненная цель христианина, и жгучая боль охватывает его при виде страданий людей. Не бояться! Искать правду!

Таковы основные принципы этой работы. Да проникнутся этим все церковные люди – в этом Преображение Церкви и исцеление ее язв.

Авторы.

24 марта 1961 г.

Он умер; был одно мгновенье В веках; но дел его объем Превысил жизнь, и откровенья Его мирам мы понесем!

Этими словами Валерия Брюсова можно закончить описание каждого года из тех, которые следовали непосредственно за Октябрем. Каждый год был рывком в неведомое, каждый год рушил то, что создавалось тысячелетиями. Антирелигиозная пропаганда 1922–1923 гг. порой дышит подлинным революционным пафосом; когда комсомольцы того времени с энтузиазмом выкрикивают убогие и плоские антирелигиозные лозунги, пламенное воодушевление расцвечивает серую канву, и то, что выглядит комичным, мелким, отвратительным в писаниях нынешних чиновников от антирелигиозной пропаганды, потрясало своей искренностью и силой в устах тогдашних полуголодных и полуодетых безбожников. Так очень большой актер типа Мочалова или Ермоловой может потрясать зрителей, играя в пустой и художественно слабой пьесе.

Нельзя недооценивать огромных успехов антирелигиозной пропаганды тех лет. В эти годы церковь потеряла очень многих людей. Все слабые, неустойчивые, которые по традиции примыкали к церкви, теперь ее покинули. Все те, кто раньше из приличия признавали себя ее сынами, теперь отшатнулись от нее.

Это огненное испытание было необходимо для церкви: только благодаря ему кончился тяготевший веками кошмар, когда в сером тумане официальной церковности невозможно было отличить подлинных православных от тех, кто лишь по паспорту считался таким.

Внешние успехи безбожия производили ошеломляющее впечатление: пустующие церкви; молодежь, для которой кощунство превратилось в привычку; улюлюкание и свист, которые раздавались на улицах вдогонку жалким, робким священникам, – таковы типичные явления тех лет.

Как мы уже отмечали, в первые революционные годы во главе антирелигиозной пропаганды стоял развязный, говорливый и невежественный адвокат Шпицберг. Его непригодность стала, однако, вскоре совершенно очевидной. Беспардонная демагогия, пристрастие к левой фразе и крикливое невежество – таковы основные черты Шпицберга и как человека и как литератора.

“Гипотетически вполне возможно, что христизм, – заявлял Шпицберг, сочиняя новые словечки, – имел какую-то отдаленную связь с дохристианским культом солнечного бога Иисуса”. (Предисловие к книге Джона Робертсона “Евангелические мифы”, издательство “Атеист”, Москва, 1923, с. 12). При этом Шпицберга очень мало беспокоило то незначительное обстоятельство, что никакого дохристианского культа солнечного бога Иисуса никогда и нигде не существовало.

В том же предисловии мы находим весьма смелое утверждение, что Л.Н.Толстой был “величайшим ханжой, крепостником и реакционером XIX века, сознательно преследовавшим самые низкие цели”.

В 1923 году на антирелигиозном поприще выступают уже другие, гораздо более “солидные” фигуры.

Из них следует назвать прежде всего Скворцова-Степанова, старого революционера, выступившего в это время с рядом антирелигиозных брошюр.

Емельян Ярославский – “патриарх антирелигиозной пропаганды” — начинает в 1922 году свою деятельность. Так как этот человек в течение десятилетий был официальным вождем безбожников, следует несколько подробнее остановиться на его биографии.

Миней Израилевич Губельман, известный под псевдонимом Ярославский, родился в 1878 году в городе Чите и в юности работал аптекарским учеником. Увлекшись революционным движением, он с семнадцати лет подвергался многократным репрессиям, а в период колчаковщины был участником сибирского подполья.

В 1922 году, перебравшись в Москву, он избирает своей специальностью антирелигиозную пропаганду. В начале 1923 года, начиная с 5 января, на четвертой странице газеты “Беднота” начинает печататься его известная работа “Библия для верующих и неверующих”, выдержавшая с тех пор огромное количество переизданий. Это произведение бойкого и не лишенного литературного дара недоучки задумано как хлесткий памфлет против Библии – в стиле энциклопедистов XVIII века. Совершенно лишенная претензий на какую-либо научность, критика Ярославского сводится к дешевому зубоскальству, рассчитанному на дурной обывательский вкус. Однако как памфлетист автор слишком груб и неуклюж – у него совершенно отсутствует изящная легкость и тонкое остроумие памфлетистов XVIII века. Смеясь над Библией, Ярославский, видимо, не замечает того, что его собственные остроты и рассуждения совершенно карикатурны и производят впечатление литературной пародии.

Так, рассказав о сотворении мира, Ярославский вполне серьезно рассуждает о преимуществах пролетариата над “ветхозаветным Богом”: “Да будет свет! – говорит пролетариат и поворачивает рычажок, выключатель, штепсель”. (Ярославский Е. Библия для верующих и неверующих. М., 1958, с.22.)

Подобные рассуждения, которые кажутся заимствованными у какого-нибудь персонажа “Двенадцати стульев”, рассыпаны по всей книге.

“По еврейскому и христианскому вероучению, – заявляет Ярославский на с. 57, – ангелы занимаются тем, что всю ночь напролет поют славу Богу. Шум от этого, должно быть, стоит такой страшный, что старый Бог давно оглох и не слышит воплей раввинов и верующих, которые несутся к нему”. Тут же он с апломбом заявляет, что “ангелы безграмотны”, пророка Моисея Ярославский упрекает в том, что он женился на “поповской дочке” и т.д. и т.п.

Как известно, это произведение до сих пор является классическим образцом для нашей антирелигиозной пропаганды. Как не вспомнить тут Пушкина:

Фаддей роди Ивана, Иван роди Петра. От дедушки болвана Какого ждать добра.

В 1923 году выходит также перевод книги американского епископа-безбожника Вильяма Монтгомери-Брауна “Коммунизм и христианство” с сенсационным подзаголовком “Гоните богов с небес и капиталистов с земли!”. Несмотря на скандал, вызванный этим выступлением Брауна (на это, главным образом, и бил автор), книга ни на Западе, ни у нас успеха не имела: демагогический и совершенно бездоказательный характер ее утверждений был слишком очевиден для всех. Никто не сомневался в искренности и добрых намерениях автора, и никто не придавал его “аргументам” никакой цены.

Усиление антирелигиозной пропаганды в 1923 году, между прочим, выражается в значительном увеличении антирелигиозной литературы: если в 1922 году было выпущено 15 антирелигиозных книг и брошюр, то только за первые три месяца 1923 года было их выпущено 27. Особым постановлением Наркомпроса издание антирелигиозной литературы было сосредоточено в издательстве “Красная новь” (Ельцин Б. Год работы. “Журналист”. – М., 1923, No6, с. 31).

Антирелигиозная пропаганда бушевала на столбцах периодической печати. Особенно отличались провинциальные газеты в дни Пасхи, которая в 1923 году приходилась на 8 апреля. Газета “Калужская коммуна” вышла в этот день с ярко расцвеченной первой страницей. В центре был помещен броский плакатный рисунок, на котором рабочий парень властно перечеркивал надпись: “Христос Воскресе!”. Под рисунком аршинными буквами лозунг: “Долой богов!” Затем набранные жирным курсивом строки:

“Тысяча лет господствовала над миром черная поповская рать. Пасха была днем торжества церковной косности и невежества. Сделаем ее днем раскрепощения освобожденного пролетариата и крестьянства от цепей религии”.

Вместо передовой было помещено написанное по специальному заказу стихотворение Маяковского:

Товарищи крестьяне,

вдумайтесь раз хоть:

зачем

крестьянам

справлять

пасху?

На правой стороне – статья “Пасха и 1 мая”.

В тульской газете “Коммунар”, начиная с 3 апреля, антирелигиозный материал печатался под крикливой подборкой “Штурмуем небеса”.

Статьями дело не ограничивалось. В Саратове в пасхальные дни на антирелигиозном митинге железнодорожников “беспартийные рабочие с пением “Интернационала” массами сжигали снятые в своих квартирах иконы” (Коммуна, Самара, 1923, 12 апреля, No 1295, с. 1, “Сожжение богов”).

Нет ни чего удивительного в том, что в одном железнодорожном поселке священник говорил верующим: “Прячьте иконы” (Калужская Коммуна, 1923, 1 апреля, No 72, с,5, “Поп-провокатор”).

Следует, однако, признать, что в рядах партийной интеллигенции находились люди, которые настаивали на более глубоком изучении религиозной проблемы. К числу таких людей принадлежал знаменитый историк-марксист М.В.Покровский, являвшийся в то время центральной фигурой в официальной исторической науке.

В феврале-марте 1923 года на страницах журнала “Под знаменем марксизма” протекала острая дискуссия между ним и Скворцовым-Степановым. В противоположность Степанову, отстаивавшему банальную точку зрения, Покровский высказывал интересные и своеобразные мысли.

“…Чтобы не работать на холостом ходу, – писал он в заключительной статье, – приходится держаться единственной научной гипотезы, какая была выставлена, что в основе религиозной психологии лежит страх смерти. Если бы не существовало явления, называемого смертью, религия не могла бы возникнуть. Тут в буквальном смысле “мертвый хватает живого”. И пока мы реально не преодолеем смерть, до тех пор костлявая рука мертвеца будет лежать на живом плече. Самое большое, что мы можем достигнуть, это доказать, что это мертвец, то есть нечто реально не существующее. Но это индивидуалистический и потому весьма несовершенный способ доказательства: мы это видели на примере российской интеллигенции. Массы верят только фактам, а не словам и словесной аргументации. В этом массы правы: ибо верно сказал тов. Степанов – вначале было дело. Реальное завоевание есть материальное завоевание. Говорить об “умственном” преодолении смерти могут не марксисты, а, в лучшем случае, фейербахианцы. Но, конечно, было бы грубым упрощением говорить, что страх смерти объясняет нам не только возможность возникновения религии, а и самую религию во всей ее сложности” (Под знаменем марксизма, 1923, февраль-март, No 2–3, с.209).

Вряд ли это высказывание знаменитого историка было случайностью. В этой связи нам хочется поделиться с читателем одним фактом, который нам стал случайно известен от крупного московского врача, умершего в 1935 году, Акима Яковлевича Шапиро.

В 1932 году М.В.Покровский, страдавший раковой опухолью и находившийся на излечении в одной из кремлевских больниц, после жестокого приступа под утро почувствовал некоторое облегчение, ему была введена двойная доза морфия. И неожиданно, к изумлению дежурного врача и санитаров, знаменитый марксист воскликнул: “Слава Богу, слава Богу, слава Богу”, и трижды перекрестился широким, истовым крестом. Затем смертельная бледность покрыла его лицо. Через несколько минут Михаил Васильевич умер.

В кругах Коммунистического Интернационала наделала много шума статья известного шведского коммуниста С.Хеглунда, вызвавшая бурную дискуссию в Коминтерне.

“Антирелигиозно ли коммунистическое движение, – спрашивал Хеглунд в своей статье “Коммунизм и религия”, – должна ли наша партия проповедовать войну с религией и должна ли она отказывать в приеме людям с религиозными воззрениями? На все эти вопросы мы должны ответить решительно: нет!

Коммунистическая партия не заставляет своих членов объявлять, что они не верят в Бога или в загробную жизнь. Она не требует, чтобы они покидали свои нынешние верования, христианские, буддийские или еврейские. Она не утверждает также, что верование контрреволюционно или является помехой для участия в пролетарской классовой борьбе. Партия требует лишь принятия и разделения программы деятельности и организационных уставов. Но эта программа и эти уставы занимаются лишь вопросами изыскания метода и средств освобождения пролетариата от капиталистического рабства, но не пытаются давать никакого объяснения вечной тайны жизни и смерти. Коммунизм стремится создать для всех достойную человека обстановку жизни здесь, на земле. Установить, какой распорядок будет на небе – это не входит в круг наших задач. Об этом каждый может думать, что ему угодно, лишь бы только забота о небе не мешала его работе по улучшению жизни на земле. Другое дело, что коммунистическая партия непримиримо воюет с обращением религии в классово-политическое учреждение, каким является государственная церковь. Государственная церковь является не чем иным, как духовной полицией правящего класса и не имеет ничего общего с настоящей верой и даже предпочитает расправляться с ней…

И другое дело, что мы протестуем против каждой попытки той или иной религии защитить рабство, эксплуатацию народных масс и несправедливость или, выражаясь библейским языком, освятить религией грехи мира и очески Господни.

Есть люди, ссылающиеся на марксизм как на защиту основоположения, что наша партия должна взяться за антирелигиозную агитацию. Но коммунистическая партия вовсе не требует от каждого сочлена марксистского миросозерцания. Мы требуем лишь, чтобы каждый сочлен принимал участие в революционной борьбе с капитализмом за социалистическую организацию общества. Все дело в практической борьбе, а не в философских или религиозных мировоззрениях”. (Молодая гвардия, М., 1923, No 4–5, с.202.)

Не подлежит сомнению, что все эти дискуссии и научные споры политиков и марксистских теоретиков были лишь повторением таких же споров, только простых и безыскусственных, которые велись в то время почти в каждой семье.

Вот, например, перед нами двое молодых сельских интеллигентов, парень и девушка. Во время прогулки между ними неожиданно возникает разговор о религии.

“Сергей взглянул на шагавшую рядом сестренку, повязанную белым платочком, насмешливо процедил:

– Фантазируешь!

– Я часто думаю об этом, закрою глаза, гляжу…

– Куда?

– В будущее… И знаешь, что мне представляется? Громадный, громадный дворец.

– На дворце – флаг?

– Ты только не смейся. Рядом с дворцом церквушка. Маленькая, маленькая, похожая на старуху, повязанную белым платочком.

– Выдумщица! Валерия остановилась:

– Я иногда делаюсь религиозной, иногда ни во что не верю. Почему это?

Сергей посмотрел на маленькое облачко, плывущее над колокольней.

– Религия – предрассудки”.

(Неверов А. Гуси-лебеди. М., Молодая гвардия, 1923, No 2, с. 9).

Диспуты, развертывавшиеся в это время по стране, привлекали огромное количество людей. В частности, билеты на диспуты с участием А.И.Введенского буквально рвали из рук, их раскупали по двойной, тройной цене. Следует отметить, что антирелигиозники шли на диспуты скрепя сердце.

“Вообще к устройству диспутов надо прибегать с крайней осторожностью, – писал известный в то время антирелигиозник А.Лукачевский. — Опыт показывает, что они дают обратный результат, например, разжигают религиозный фанатизм. Стоит только вдуматься в сущность религиозного диспута, и нам логически ясно будет видно, сколько предоставляется возможностей, чтобы диспут получил отрицательное значение. В каждом религиозном диспуте приходится оперировать понятиями и данными различных наук: гносеологии, сравнительного языкознания (например, по критике Библии), истории и археологии; критического отношения ко всему этому от аудитории, мало подготовленной, нельзя ждать… Вот почему Московский Комитет РКП в одном из своих циркуляров предлагает всем райкомам и укомам воздержаться от организации диспутов, допуская их лишь в исключительных случаях, не иначе как с согласия Агитотдела МК. Как правило, диспут можно организовать, когда уже имеется подготовленная аудитория. Например, можно провести диспут при участии учащихся Совпартшколы в виде заключительной главы после лекции по истории материализма и религии”. (Агитатор-пропагандист, Владимир, 1922, No 5, с. 12–13.)

Тем не менее тяга публики к диспутам была так велика, что приходилось их устраивать. Они повторялись снова и снова во всех крупных городах РСФСР. Все эти дискуссии развертывались на фоне, который никак нельзя было назвать идиллическим: “не облачки”, как в повести Неверова, а черные тучи нависали над колокольнями.

По всей стране продолжалось изъятие церковных ценностей. Это будоражило массу верующих и травмировало духовенство. Дело осложнялось тем, что к Комиссии по изъятию ценностей примазались коррупционные элементы. Наиболее характерным примером является процесс Павлицкого – бывшего контролера Гохрана, изымавшего ценности в Рогожско-Симоновском районе Москвы (Известия ВЦИК, 1922, 21 февраля, No 39, с. 5). Как выяснилось в процессе судебного следствия, большая часть ценностей, изымававшихся Павлицким и его товарищами, шла на черный рынок. Жулики в короткий срок нажили миллионное состояние. Если такие факты были возможны в Москве, то что говорить о провинции?

На протяжении зимы 1922/23 гг. по всей территории РСФСР проходили судебные процессы церковников. В это время выработался уже известный шаблон в этих делах: к суду за сопротивление изъятию обычно привлекался местный архиерей в том случае, если он не признавал обновленческого движения. Рядом с архиереем обычно сидело 10–12 человек (несколько почтенных священников и активных мирян).

2 ноября 1922 г. в Москве открылся так называемый “Процесс второй группы церковников”, в которую входило 116 человек. Среди обвиняемых находился весь причт храма Христа Спасителя, прот. Арсеньев, настоятель, известный проповедник прот. Хатовицкий, профессора Борисов и Турский. С громовой речью выступил А.Я.Вышинский, который требовал смертной казни главным обвиняемым. Суд, однако, воздержался от смертных приговоров и присудил обвиняемых к кратким срокам заключения, которые, ввиду амнистии, равнялись фактически их освобождению.

Московский процесс дал тон: примерно так же прошли процессы епископов Агапита и Иоаникия в Екатеринославе, Уфимского епископа Бориса, Екатеринбургского Григория, Рыльского Павлина, а также епископов Софрония, Аверкия и Пахомия (Известия ВЦИК, 1923, 27 февраля, No 44, с.6, “Владыки перед судом народа”).

Весной 1923 года прошел процесс орловских церковников (священники оо. Всеволод Ковригин, Павел Светицкий и др.) и процесс калужского епископа Феофана (Орловская правда, 1923, 10 мая, М’102 с. 5; Калужская коммуна, 1923, 4 апреля, No 72, с. 4).

Все это, однако, было лишь увертюрой: весной должен был состояться процесс патриарха Тихона.

21 марта 1923 года в Москве началось слушание дела петроградских католических церковников во главе с архиепископом Цепляком. Этот процесс, по общему мнению, был генеральной репетицией процесса патриарха Тихона. Аналогия, действительно, напрашивалась сама собою: архиепископ Цепляк (после высылки из РСФСР митрополита Роопа) был официальным главой католической церкви в России. Ему, как и патриарху Тихону, инкриминировалось воззвание с призывом не отдавать церковные ценности в руки атеистов, причем католический архиепископ даже ссылался на те же канонические правила, что и патриарх Тихон. Так же, как и воззвание патриарха, послание архиепископа Цепляка повлекло за собою ряд острых инцидентов.

Разбирал дело Цепляка Верховный Суд РСФСР, и дело слушалось под председательством Галкина (судьи были, таким образом, те же самые, перед которыми в ближайшее время должен был предстать патриарх). Для довершения сходства обвинителем был Н.Крыленко, будущий обвинитель патриарха, а в качестве защитника Цепляка выступал Бобрищев-Пушкин, о котором было официально объявлено как о будущем защитнике патриарха.

В Колонном зале Дома союзов в 12 часов утра начался судебный процесс, о котором писала вся мировая пресса. Выпрямившись во весь рост, перед судом стоял величавый старик в фиолетовой сутане – архиепископ Ян Цепляк. Ровным, спокойным голосом давал он свои показания. Заявив, что, согласно католическому кодексу, все имущество костелов является собственностью Святого Престола, архиепископ показал, что он не имел права отдавать что-либо из костелов в руки гражданской власти.

Вслед за ним допрашивался прелат (протоиерей) Буткевич. Во время его допроса выяснилось, что он действовал, будучи советским гражданином, в тесном контакте с органами польского правительства.

После трехдневного допроса обвиняемых начались прения сторон. Н.Крыленко выступил с двухчасовой блестящей речью, в которой, однако, как обычно, эмоциональные мотивы заменяли серьезный юридический анализ. Бобрищев-Пушкин выступил в спокойной академической манере. Суд приговорил к расстрелу двух главных обвиняемых: архиепископа Цепляка и прелата Буткевича – настоятеля собора св. Екатерины в Петрограде.

На другой день Президиум ВЦИК заменил Цепляку расстрел длительным сроком заключения (через полгода он был выслан в Польшу). В отношении прелата Буткевича приговор был оставлен в силе, так как прелату инкриминировалась государственная измена.

Сразу после приговора Цепляку началась широкая международная кампания в защиту Цепляка и Буткевича, процесс Цепляка стал международным фактором.

В Сенате Польской республики с беспрецедентно резкой речью выступил польский премьер Сикорский. Вслед за тем в дело вступило английское правительство: Р.М.Ходжсон – торговый агент (дипломатические отношения между Великобританией и РСФСР еще восстановлены не были) обратился в Наркоминдел со следующей нотой:

“Георгию Чичерину Народному Комиссару по Иностранным Делам. Милостивый Государь!

По поручению Государственного Его Величества секретаря по Иностранным Делам, имею честь обратиться к Вам по поводу смертного приговора, подтвержденного ныне Президиумом Центрального Комитета монсиньору Буткевичу с серьезным и окончательным призывом приостановить исполнение приговора. Я должен указать, что исполнение этого приговора не может не вызвать во всем цивилизованном мире чувство ужаса и негодования, что едва ли может быть желательно для Российского правительства, хотя бы с точки зрения его материальных интересов, помимо прочих соображений.

Пользуюсь случаем еще раз выразить Вам свое глубокое уважение.

Р.М.Ходжсон

30 марта 1923 года.

Ответ не замедлил. На другой день г. Ходжсону была вручена следующая нота:

“Милостивый государь!

Народный Комиссар по Иностранным Делам поручил мне в ответ на Вашу ноту от 30 марта указать, что Россия, являясь независимой страной и суверенным государством, имеет неоспоримое право выносить приговоры, согласно своему собственному законодательству, лицам, нарушающим законы страны, и что всякие попытки извне вмешаться в это право и защитить шпионов и предателей России являются актом недружелюбия и возобновления интервенции, которая была успешно отражена русским народом.

Необходимо указать, что одновременно с Вашей нотой г. Чичерин получил телеграмму от представителя Ирландской республики во Франции по тому же поводу, в которой подписавший эту ноту, прося о помиловании Цепляка, указывает, что он делает это, несмотря на лицемерное вмешательство британского правительства, которое ответственно за хладнокровное убийство в Ирландии политических заключенных, где 14 000 человек, в том числе женщины и молодые девушки, подвергаются самому варварскому и нечеловеческому обращению по воле Великобритании, причем контроль британских властей над телеграфом препятствует осведомлению цивилизованного мира об ужасающих деталях этих зверств.

Если принять во внимание подобные же факты, имевшие место под британским управлением в Индии и в Египте, вряд ли будет возможно считать призыв британского правительства во имя гуманности и священности жизни достаточно убедительным.

Прошу позволения выразить Вам мое глубокое уважение.

г. Вайнштейн.

Заведующий подотделом стран Согласия 31 марта 1923 года, г.Москва”.

(Известия ВЦИК, 1923, 1 апреля, No 72, с.2.) 3 апреля 1923 года аналогичная нота была вручена польскому премьеру Сикорскому, и в тот же день был дан последний ответ: 3 апреля 1923 года смертный приговор в отношении прелата Буткевича был приведен в исполнение.

Это был не конец – это было начало. Волна протеста прокатилась по Европе, причем везде и всюду имена Цепляка и Буткевича сплетались с именем патриарха Тихона. Так неожиданно в 1923 году скрестились пути Римско-католической и Русской Православной Церкви.

“Странный интернационал образовался у могилы расстрелянного ксендза Буткевича, – констатировал “Бакинский рабочий” 20 апреля 1923 года. – Либеральный Эррио из Лиона. Неудачный русский концессионер и английский промышленник Лесли Уркарт. Архиепископ Кентерберийский. Пан Сикорский – начальник Польского государства”.

3 апреля в Ватикан была подана петиция, подписанная рядом крупных польских католических деятелей, с ходатайством о канонизации прелата Буткевича. 6 апреля 1923 г. в Варшаве произошла манифестация крайне правых организаций, вылившаяся в еврейский погром.

Перекинувшись через Ла-Манш, волна протестов охватила Англию – архиепископ Кентерберийский Томас Девизанан обратился с широковещательным воззванием по поводу предстоящего процесса патриарха Тихона и осуждения Цепляка.

“Не казните епископов: жизнь человека стоит дорого”, – писал известный лейборист Ленсбери в своем обращении в Совнарком. 9 апреля 1923 г. в Палате лордов выступил архиепископ Кентерберийский с запросом по поводу предстоящего суда над патриархом.

“С ответом от имени правительства выступил лорд Керзон. Глава Форейн Оффис проследил историю преследования католической церкви в России. Что касается патриарха Тихона, то если бы большевики согласились допустить к присутствию на суде британских представителей, правительство Его Величества сделало бы все от него зависящее для осуществления этой возможности”. (Петроградская правда, 1923, 11 апреля, No 78, с.2).

“Английское духовенство во главе с Фомой Девизананом, архиепископом Кентерберийским, выпустило воззвание “Против гонений на религию в России”, – писал в “Правде” прославленный острослов, считавшийся в то время непревзойденным мастером дипломатических прогнозов. – Доказательством существования этих гонений являлся для духовной английской братии процесс католического архиепископа Цепляка, предстоящий процесс православного патриарха Тихона и, – о ужас! – арест гомельского раввина, о котором мы еще не слышали, но о котором трубит вся английская пресса, чтобы показать: если гонят уже и трусливых еврейских раввинов то какое же может быть сомнение в том, что в России сражается Вельзевул с архангелами”. (Радек К. Лекции истории для архиепископа Кентерберийского. – Правда, 1923, 15 апреля, No 92, с.2.)

Предстоящий процесс патриарха Тихона делается все в большей степени узловым событием внутренней политики в РСФСР.

Со страниц газет не сходили резолюции митингов, в которых содержалось требование смертной казни патриарху. “Тихоновщину надо обезвредить”, – писала 16 марта в No 57 тульская газета “Коммунар”.

Наряду с антирелигиозниками выступал “митрополит всея Сибири” Петр Блинов.

“Московский Поместный Собор 1917 г. и 1919 г., идейно возглавляемый ныне бежавшим за границу карловацким “дельцом” митрополитом Антонием Храповицким с сонмом подручных ему архиереев-монахов и укомплектованный мистически склоненными фигурами бежавших царских холопов, – писал темпераментный и безграмотный сибиряк, – помещиков, князей, банкиров, гг. Бобринских, Олсуфьевых, Родзянко, Гучковых, Васильевых и прочих выброшенных революционным шквалом за борт жизни, дал русской православной церкви патриаршество, как живой и легальный центр побежденной, но не уничтоженной контрреволюции внешней и внутренней. Карловацкий “воин” и его черная рать не ошиблись в расчетах. Около поставленного ими патриарха Тихона сразу сгруппировалась кучка темных дельцов, мозгом и душой которых были черносотенные архиереи – Никандр Феноменов, Серафим Чичагов. Это единение старых, испытанных “политических” работников совместно с примкнувшими к ним единомышленниками породило черносотенное контрреволюционное выступление, завершившееся циклом патриарших воззваний. Патриаршие воззвания в связи с изъятием церковных ценностей вызвали в России 1414 кровавых эксцессов. Бывший патриарх Тихон, как главный виновник этих эксцессов, архиепископ Никандр и Серафим и другие его соратники должны, по мнению Сибирского Церковного Управления, понести должную кару”. (Известия ВЦИК, 1923, 15 апреля, No 82, с.6.)

Ровно через 14 лет после этого, в 1937 году, в воротах минской тюрьмы скрылась высокая, статная фигура Петра Блинова. Больше его не видел никто из ныне живущих. Быть может, в последние дни своей жизни “митрополит всея Сибири” понял, что жестокость и беспринципность – это обоюдоострое оружие.

20 апреля 1923 года было днем, когда антитихоновская кампания Достигла зенита.

“В 12 часов дня 24 апреля в Колонном зале Дома союзов начинается слушание процесса патриарха Тихона и его ближайших сподвижников”, сообщили в этот день “Известия” (No 86, с.6). И на той же странице, подвалом, была напечатана подборка “Обновленческая церковь о процессе Тихона”.

Под этим общим заголовком были напечатаны статьи Антонина Грановского, А.И.Введенского и В.Д.Красницкого. Антонин дал тон. Резко осудив контрреволюционную деятельность Тихона, Антонин тут же прибавил, что духовенство боится громко, во всеуслышание, отмежеваться от патриарха из опасения отяготить его участь.

“Процесс Цепляка предвосхищает приговор Тихону, так как Цепляк – миниатюра по сравнению с Тихоном”. Эта фраза звучит ужасно для современного читателя. Следует, однако, вспомнить следующее обстоятельство: в те дни вся читающая публика находилась под впечатлением неожиданного помилования Цепляка Президиумом ВЦИК, которое последовало за три недели до статьи Антонина. Помилование Цепляка официально мотивировалось его исключительным положением среди верующих польского происхождения и тем, что казнь Цепляка может произвести тяжелое впечатление на это нацменьшинство. Таким образом, выступление Антонина, при всей его грубости, объективно должно было лить воду на мельницу патриарха Тихона.

А.И.Введенский выступил еще более двусмысленно. Он вообще отрицал какую-либо выдающуюся роль патриарха Тихона. Патриарх Тихон, по его мнению, “безвольная, мягкая личность, никогда не пользовавшаяся никаким авторитетом. Он никогда не был известен как выдающийся оратор, – самодовольно смотрясь в зеркало, замечал знаменитый проповедник. – Вообще он совершенно случайный человек”.

За что же его тогда судить? – сам собою возникает вопрос у всякого, кто читал статью А.И.Введенского. Статья В.Д.Красницкого, бледная и бессодержательная, также отличалась сравнительно умеренным тоном.

“Вчера в Москве, в Судебной коллегии Верховного Суда началось слушание дела бывшего патриарха Тихона и целого ряда сподручных ему князей церкви”, – таким торжественным аккордом начал передовую статью в среду 25 апреля 1923 года редактор газеты “Калужская коммуна” А. Заревой. Статья называлась “Перед судом народа”. (Калужская коммуна, 1923, 25 апреля, No 90,с. 11).

Увы! Заревой поторопился: 24 апреля никто не предстал перед судом: совершенно неожиданно (всего за несколько часов) судебное заседание было отменено. Никаких официальных сообщений по этому поводу опубликовано не было.

“У нас еще нет антирелигиозного движения, – констатировал в интересной и умной статье известный азербайджанский деятель С. Ингулов. — Пока антирелигиозная пропаганда была сначала антипоповской, потом антицерковной. Пропаганда против религии, как таковой, развивалась в очень узком кругу. И сейчас та волна антирелигиозного движения, которая делает возможным слушание дела патриарха Тихона при настежь открытых дверях, все же есть антицерковное движение, которое пришло на смену противопоповской травле.

В самом деле, если проверить пути, по которым крестьянство дошло до отдачи помещения церкви под комсомольский клуб, то бросается в глаза раньше всего частая сменяемость попов в этих деревнях. Можно безошибочно сказать, что священники менялись чаще, чем даже завгубполитпросвета. Эти поиски лучшего были следствием какого-то надлома в самом доверии к церкви. Это были поиски лучшей церкви.

Несоответствие между учением церкви и ее делами слишком било в глаза. Смутное искание этой гармонии жизни и веры и было тем стимулом, который так легко обратил верующее население на путь “Живой Церкви”, а сейчас от “Живой Церкви” толкает в сторону сектантства”. (Ингулов С. Зуб, который сидел крепко. – Бакинский рабочий, 1923,17 апреля, No 82, с. 2–3.)

Если отбросить ряд преувеличений, например, об обращении верующего населения к “Живой Церкви”, то надо будет признать, что бакинский журналист правильно отметил основную тенденцию развития.

Искание гармонии веры и жизни было характерно для очень многих верующих людей в те дни. Оно наложило свой отпечаток и на обновленческое движение. К его анализу мы сейчас возвратимся. После осенних событий, чуть не расколовших обновленческое движение, между двумя враждующими партиями установилось перемирие. По молчаливому согласию враждующих сторон это перемирие должно было оставаться в силе до созыва нового Поместного Собора. Разногласия, однако, не только не уменьшились, но даже, будучи загнаны внутрь, стали еще более острыми. Красницкий, оставаясь на старых позициях, ждал лишь случая, чтобы ринуться в бой.

“Пережитый месяц после первого нашего съезда, – писал он в журнале “Живая Церковь”, – был особенно опасен для живоцерковного движения и его органа – Высшего Церковного Управления.

Твердое и решительное постановление съезда открывало дверь творческим силам церковным выйти на свободное поле работы по обновлению церковной жизни, по преобразованию омертвевшего церковного миросозерцания, по революционному преобразованию народного быта, согласно требованию Святого Евангелия и заветам апостольских времен. Но организованное единодушное и сильное выступление прогрессивного белого духовенства перепугало как темные массы церковной реакции, так и раздробленные кружки интеллигентской сектантщины.

Первые испугались за церковные средства, которыми они пользовались для своих коммерческих оборотов и политической спекуляции, вторые перепугались восстановления церковного единства и окончательного падения своих надежд на церковное разложение. Образовался трогательный союз церковной реакции и общественного лицемерия, в раскрытые объятия которого пал московский митрополит Антонин. Первые поддержали его как монаха, как известного врага белого духовенства, открыто поносившего и позорившего среду, из которой он вышел и которая его возвысила. Вполне понимая, что открытие свободного доступа к епископскому званию наиболее выдающимся церковным работникам, независимо от их семейного состояния, положит действительный конец темному периоду монашеского господства, союз митрополита Антонина, грозя расколом и организацией другого, уже совершенно реакционного Высшего Управления, задержал рукоположение первого русского архиерея (Алексия Дьяконова), соответствующего апостольскому завещанию, т.е. женатого. “Антониновщина” – это последняя попытка оживить монашество” (Живая Церковь, 1922, 1 октября, No 10).

В этом же номере журнала живоцерковники сделали остроумную попытку отплатить Антонину за его многочисленные личные выпады против живоцерковников и громовые обличительные тирады, бичующие моральное разложение “Живой Церкви”. На с. 4 помещена небольшая статейка о. Алексия Дьяконова “По поводу откликов из-за границы”. О. Дьяконов с наигранным негодованием, якобы обижаясь за Антонина, тем не менее полностью приводит следующий отзыв о нем митрополита Антония Храповицкого из его статьи в белоэмигрантском “Новом времени”: “Я вполне допускаю, что среди сорока тысяч русского духовенства нашлось несколько негодяев, восставших против Святейшего Патриарха, имея во главе известного всем пьяницу, развратника (никто никогда не видел Антонина пьяным и ничего не слышал о его разврате. – Авт.) и нигилиста, побывавшего клиентом дома умалишенных еще двадцать лет назад”.

Антонин не оставался в долгу. Всюду и везде он поносил живоцерковников, называя их с церковной кафедры шлюхами, публичными девками, продажными тварями и даже еще худшими эпитетами, начинавшимися со второй буквы русского алфавита.

Правда, теперь, соблюдая правила перемирия, он не называл собственных имен. Говорил так, вообще, однако все прекрасно понимали, о ком идет речь, когда грозный владыка, потрясая стены Заиконоспасского храма, говорил о людях, чьи рясы забрызганы кровью.

Отрицание “Живой Церковью” аскетизма и монашества есть, по словам Антонина, зловредная ересь, хула на Пречистую Матерь Божию, Иоанна Крестителя и преподобных отцов.

Вопрос о женатом епископате оставался самым острым вопросом, разделявшим Антонина и его коллег по ВЦУ. В декабре 1922 года начались (несмотря на упорное противодействие Антонина) рукоположения женатых епископов. Первым женатым епископом, рукоположенным в Москве, был протоиерей Николай Соловей, впоследствии сыгравший позорную роль в истории русской церкви. Врач по образованию, хозяин магазина в Замоскворечье по профессии, темный делец по призванию, Николай Соловей как-то странно и внезапно всплыл в это время. За несколько лет до этого он был рукоположен в священный сан, однако с появлением нэпа оставил священнослужение, увлекшись коммерцией. Кандидатура Николая Соловья в епископы всплыла как-то совершенно неожиданно, никто не мог указать, кто именно его выдвинул. Известно лишь было одно – что новый епископ предназначается для поездок за границу. Рукоположен он был во епископа Кашинского, т.е. с самого начала стал епископом без кафедры, так как в Кашине не было ни одного храма, который бы принимал обновленцев. Антонин решительно протестовал и категорически отказывался участвовать в его рукоположении. Новый епископ был хиротонисан 17 декабря 1922 года епископом Макарием Пятигорским и Александром, епископом Старобельским, в храме Гребневской Божией Матери на Лубянке.

В связи с этим в начале 1923 года разыгрался очередной скандал. 19 января 1923 года, в день Крещения Господня, Антонин возглавлял торжественное богослужение в храме Христа Спасителя. Во время Часов, когда митрополит стоял в полном облачении на кафедре, посреди храма, к нему подошел иподиакон и что-то шепнул ему на ухо. И вот изумленные богомольцы увидели, как митрополит стремительно сбежал с кафедры и пошел в алтарь. Чтец поперхнулся на полуслове. Вбежав в алтарь через северные двери, Антонин вихрем ворвался в дьяконник, к тому месту, где стоял облаченный в архиепископское облачение Николай Соловей.

“Если этот выйдет, – бешено крикнул Антонин, обращаясь к Красницкому, – я тотчас сойду с кафедры и уйду в облачении прямо в народ — мы пойдем в другой храм совершать литургию”.

“Хорошо, хорошо, владыко, все будет так, как вы говорите”, – отвечал наученный горьким опытом Красницкий, зная, что в таких случаях лучше не противоречить.

“И чтобы в алтаре его не было!” – воскликнул Антонин и затем, выйдя царскими вратами на солею, извинился перед народом за перерыв в богослужении.

“Я вынужден был прервать Божественную службу, чтобы изгнать из алтаря самозванца”, – заявил Антонин при полном одобрении молящихся. А затем спокойно прошел на кафедру, бросив по пути псаломщику: “Читай!”

Между тем изгнанный “самозванец” вышел из алтаря и простоял всю службу на клиросе.

Таким же образом Антонин категорически отказался иметь что-либо общее с прибывшим из Сибири “митрополитом” Петром Блиновым.

Все эти острые инциденты чуть было опять не привели к расколу, и только после новых длительных переговоров было достигнуто соглашение, причем Антонин, наконец, пошел на уступку: согласился признать женатый епископат в том случае, если будущий Поместный Собор примет соответствующее постановление. Между тем пора было, действительно, подумать о Поместном Соборе и вместе с тем и о положительной программе церковных реформ. В журнале “Живая Церковь” No 10 была опубликована программа, принятая еще 16–29 мая 1922 года и составленная при участии А.И.Введенского:

“Программа церковных реформ, намеченных группой духовенства и мирян “Живая Церковь” в развитие своих основных положений, принятых на учредительном собрании группы 16–29 мая 1922 года.

I. Реформа догматическая.

1. Восстановление евангельского первохристианского вероучения, с нарочитым развитием учения о человеческой природе Христа Спасителя и борьбе со схоластическими извращениями христианства.

2. Развитие христианского учения о Боге как об источнике правды, любви и милосердия в противовес древнееврейскому пониманию Бога, как грозного мстителя и карателя грешников.

3. Развитие учения о происхождении мира от творческой воли Божией при участии производительных сил природы.

4. Развитие учения о человеке как венце и завершении премудрых актов творческих сил.

5. Развитие учения о спасении как восстановлении крестной любовью сыновства человека с Богом.

6. Церковь Христова как богочеловеческий союз для осуществления на земле Правды Божией.

7. Вечность, как органическое развитие и завершение нравственного устроения личности человеческой.

8. Страшный суд, рай и ад как понятия нравственные.

II. Реформа этическая.

1. Развитие нравственного учения о спасении в мире, в обычных условиях трудовой жизни человечества.

2. Опровержение монашеского учения о спасении личном, путем отрицания ими мира и попрания естественных потребностей человеческой природы, что ведет к нравственному разложению и уничтожению рода человеческого.

3. Святая Семья как залог общественности и нравственности. Нравственное и общественное равноправие женщины.

4. Труд как радостное проявление полноты жизни и залог общественного благосостояния.

5. Равенство всех трудящихся в пользовании благами мира как основа государственности.

6. Нравственная и материальная поддержка государственных мероприятий, направленных на пользу и улучшение быта обездоленных жизнью инвалидов, вдов и сирот.

7. Справедливость социальной революции и мирового объединения трудящихся для защиты прав трудящегося и эксплуатируемого человека.

III. Реформа литургическая.

1. Пересмотр церковной литургии и устранение тех наслоений, которые внесены в православное богослужение пережитым периодом союза церкви и государства, и обеспечение свободы пастырского творчества в области богослужения.

2. Устранение обрядов, являющихся пережитками древнего языческого миросозерцания.

3. Борьба с суеверием, религиозными предрассудками и приметами, выросшими на почве народного невежества и монашеской эксплуатации религиозного чувства доверчивых масс.

4. Приближение богослужения к народному пониманию, упрощение богослужебного чина, реформа богослужебного устава применительно к требованию местных и современных условий.

5. Исключение из богослужений выражений и идей, противных духу всепрощающей Христовой любви.

6. Широкое вовлечение мирян в богослужение, до церковного учительства включительно.

7. Коренная реформа проповеди как обязательной части богослужения, изгнание схоластики и приближение к евангельской простоте.

IV. Реформа каноническая.

1. Выделение из книги правил тех канонов, которые отжили свой век или созданы были по требованию гражданской власти или содержат в себе резкое националистическое понимание христианства, и признание их необязательными в настоящее время, при современных условиях церковной жизни.

V. Реформа приходская.

Составление нового приходского устава на нижеследующих основаниях:

1. Приход как литургическое общество, объединяемое священником около своего храма.

2. Широкое участие мирян в делах церковно-общественной жизни, проявляющееся:

а) в первохристианском обычае выбора духовных руководителей общины совместно с представителями мирян и духовенства;

б) в распоряжении церковными суммами совместно с членами своего клира;

в) в восстановлении первохристианской общинной благотворительности теми же силами;

г) в христианском просвещении подрастающего поколения соответственно вышеизложенным веро- и нравоучительным принципам.

3. Открытие свободного доступа к епископскому званию пресвитерам, состоящим в брачном сожитии со своими супругами, применительно к практике первых веков христианства.

4. Окончательная ликвидация епископского деспотизма как чуждого первохристианской церкви и утвердившегося в Церкви Российской под влиянием монархического самодержавия.

5. Высшее и епархиальное пресвитерианское управление с участием епископов, клира и мирян – всех на равных правах.

6. Освобождение духовенства от современного унизительного способа содержания, отдающего его во власть кулацких элементов и оскорбляющего его пастырское достоинство. Весь клир, от епископа до причетника содержится общиной организованным путем.

Поместный Собор.

Поместный Собор Православной Российской Церкви созывается в г. Москве в храме Христа Спасителя в Фомино воскресенье 15 апреля нового стиля 1923 г.”

(Живая Церковь, No 10, с. 17–18 ).

Как видит читатель, в этой программе, очень четко и ясно составленной, нет ничего, что принципиально противоречило бы православию. Нареканиям подвергался лишь первый параграф – живоцерковников обвиняли чуть ли не в несторианстве, упрекая их в том, что они отрицают Божественное естество во Христе. Противники “Живой Церкви” объявили ее на этом основании еретической.

Это возражение противников “Живой Церкви” основано, однако, на печальном недоразумении. Никому из деятелей “Живой Церкви” никогда и в голову не приходило, к их чести, сомневаться в божественности Иисуса Христа. В параграфе первом лишь зафиксирован следующий несомненный факт: в обыденной церковной действительности для массы верующих (среди обрядов и благолепия) Христос запечатлевается в основном в ореоле Своего Божественного величия – человеческие черты Христа Спасителя как-то невольно затмеваются этим сияющим ореолом. В этой связи можно говорить о практическом уклоне в монофизитство – евангельский Христос, в Его Божественной, чарующей простоте, остается непонятным для рядового, неграмотного христианина. О необходимости донести до каждого верующего евангельский образ в Его человеческом обличий и говорит первый параграф программы. Этим нисколько не отрицается, разумеется, Божественная природа Христа.

Ввиду возникших недоразумений съезд группы “Живая Церковь” внес в параграф 1-й, поправку после слов: “о человеческой природе Христа Спасителя” были поставлены слова: “в соединении с Его Божественной природой”.

Так или иначе опубликование программы в No 10 журнала “Живая Церковь” было, несомненно, положительным шагом. Наконец обновленческое движение выходило за рамки поповских склок и принималось за вопросы принципиального значения.

Эти вопросы также стояли в центре внимания вновь возникшей обновленческой организации, принявшей название “Союз общин древлеапостольской церкви” (СОДАЦ).

Летом 1922 года, сразу после раскола, в Москве появилось множество различных кружков, религиозных братств и группировок. Среди них была группа, принявшая пышное наименование “Союз общин древлеапостольской церкви”. Название было чистейшей фикцией, хотя бы потому, что никаких “общин” не было, и, следовательно, не могло быть никакого союза, а было просто несколько религиозно настроенных интеллигентов, задумавших соединить христианство с идеей трудовой кооперации, имела место попытка открыть на этих началах артель – по типу мастерской Веры Павловны в романе Чернышевского “Что делать?”.

Из всей этой затеи ничего не вышло, и Союз влачил к осени 1922 г. жалкое существование, находясь накануне распада. Но вот в октябре 1922 г. неожиданно к нему примкнул А.И.Введенский. Это было время, когда он находился на перепутье: после разрыва с “Живой Церковью” положение его было крайне неопределенным. “Союз церковного возрождения” (во главе с Антонином) закрыл перед ним двери – монашеская, аскетическая идеология, которую проповедовал Антонин, была противна Введенскому до глубины души. Самая личность Антонина, суровая и властная, подавляла мягкого, слабовольного, неврастеничного интеллигента, каким был А.И.Введенский.

Войдя вновь в ВЦУ, он первое время оглядывался по сторонам, не зная, что предпринять дальше. Между тем личная его популярность все возрастала: его ораторский талант в это время достиг своего зенита – как мыслитель и как деятель он находился в расцвете сил.

Введенский-оратор – это тема для специального исследования. Здесь укажем, что, как и всякий большой талант, Александр Иванович не укладывается в стандартные рамки. Все обычные правила гомилетики, риторики отбрасываются им решительно, целиком и полностью. Никаких вступлений, планов, конспектов – безоружный, без всяких вспомогательных средств, стоит он на трибуне, только общий, самому ему еще неясный план зреет у него в голове. Но вот нисходит на него нечто ему самому непонятное – аудитория исчезает из глаз – он ее не видит, не слышит гула голосов и аплодисментов, он только чувствует ее каждым своим нервом. Великая мысль преображает его лицо – он начинает. Без всякого вступления или пролога – прямо с самого главного – содержание определяет форму выступления. Иной раз это лекция; мысль о величии науки, познающей мир, раскрывающей тайны мироздания, приводящей к Творцу, владеет им. Он говорит о великих открытиях, о новых теориях – с поразительной ясностью, простотой и убедительностью. Даты, специальные термины, сложнейшие понятия высшей математики приводятся им легко, свободно, по памяти, без малейшего напряжения. Горячее увлечение, которое владеет оратором, передается в зал. Самые абстрактные, сухие, непонятные для широкой публики понятия становятся интересными, живыми, конкретными – как бы на волшебной ладье, вместе с этим чудесным, обаятельным кормчим, пускается слушатель в широкое, безбрежное море человеческого познания и слушает, как завороженный, чудесную повесть о том, как неустанным трудом человек через понимание видимых вещей приходит к Богу. И голос оратора крепнет, весь он устремляется вперед, как бы сознавая невидимое. Он говорит уже два часа, и ни в ком ни тени усталости, внимание все возрастает, все более яркой, образной, эмоциональной становится его речь. Глубокая, великая, могучая мысль все более овладевает им.

Но не всегда бывает так. Не всегда оперирует он логическими методами. Вдохновение, бурное и неудержимое, порой овладевает им – высокая страсть сотрясает все его существо, и тогда его речь – уже не лекция, это потрясающий взрыв народного трибуна, вулканическая тирада об обновлении церкви, о необходимости идти к свободе, к свету, к преображению, обновлению жизни во Христе…

А иногда им овладевает тяжелое раздумье о смысле жизни, облачко грусти сходит на аудиторию, и его речь – это задушевная исповедь: с бесстрашной откровенностью повествует он о своих сомнениях, раздумьях, с дрожью в голосе раскрывает он свои надежды, выворачивает наизнанку душу…

Амплитуда Введенского как оратора огромна – от научной лекции до митинговой речи и лирической исповеди, и во всех жанрах он достигает вершин ораторского искусства. Никто не умел так зажигать аудиторию, так овладевать ею и оставлять в слушателе такое неизгладимое впечатление. И мысль об обновлении мира, о Христовой весне, первое веяние которой уже ощущается во вселенной, красной нитью проходит через все выступления Введенского. Он говорил об этом всегда и всюду, мечтал о Царствии Божием, преображении жизни, с юношеской страстью до конца своих дней…

А потом он сходил с трибуны, и пошлые, мелочные, тщеславные интересы овладевали им. Жизнь захлестывала этого слабого человека, наделенного могучим, чудесным, самому ему не вполне понятным даром.

В октябре 1922 г. он раскопал “Союз древлеапостольской церкви”, находившийся при последнем издыхании, и увлекся им. Его привлекла к этой группе интеллигентность, отсутствие косности, “поповского элемента”, как он выражался впоследствии.

В конце октября он официально вступает в Союз, и вслед за этим к Союзу присоединяется петроградская обновленческая организация во главе с Боярским. В ноябре к нему присоединяются московские обновленцы, отхлынувшие от Красницкого. Союз начинает расти, как снежный ком, к концу года его отделения имеются во всех епархиях. Он имеет в своем распоряжении несколько журналов, по количеству членов он превосходит группу “Живая Церковь” – из мелкой фракции, состоявшей из 10 человек, он превращается на протяжении двух месяцев в мощную церковную партию, возглавляемую самым популярным деятелем обновленческого течения. В соответствии с этим меняются его цели и задачи.

СОДАЦ, как было сказано выше, становится в последние два месяца 1922 г. самой многочисленной обновленческой организацией. Это объясняется не столько особыми симпатиями, которые он вызывает в духовенстве, сколько тем отвращением, которое вызывает у всех “Живая Церковь”. Духовенство и миряне льнут к СОДАЦу, видя в нем меньшее зло по сравнению с живоцерковниками. Интеллигенция бросается в его объятия, привлеченная обаятельной фигурой великого оратора, многие лидеры “Живой Церкви” вступают в СОДАЦ. Одно время начинает казаться, что СОДАЦ вытесняет “Живую Церковь” со всех ее позиций.

Этот прогноз оказался, однако, преждевременным: Красницкому удалось удержать ряд своих позиций в столице и провинции благодаря строгой централизации, организованности и железной дисциплине, которая объединяет всех его сторонников. СОДАЦ, наоборот, был всегда рыхлой интеллигентской организацией – со слабой связью между членами, неопределенной программой, с идейным вождем во главе, который был совершенно неспособен к административному руководству.

Примкнув к СОДАЦу, Введенский тут же написал программу. Скорее, это наброски, задушевные мысли талантливого человека, изложенные без всякой системы и связи между собой. Помещаем ее здесь полностью:

“Программа Союза Общин Древле-Апостольской Церкви.

Введение.

1. Христианство есть религиозное движение, а не стояние. Оно — динамика, а не статика. Творческий принцип есть единственный принцип христианства. Из зерна горчичного вырастает гигантское дерево. Незыблема лишь земля (основа), куда брошено зерно это. А зелень жизни дает все новые и новые побеги.

2. Христианство есть религия благодатного труда для устроения жизни на земле. Человечество есть единая семья. Один Отец – Христос, все — братья. А у братьев все общее: вера, душа, любовь, кусок хлеба – отсюда коммунизация (обобществление) жизни согласно идейному примеру апостольской общины. Христианский коммунизм мыслится нами не только как коммунизм потребления, но и как коммунизм производства.

3. Христианство есть религия роста. Поэтому она не может быть задерживающим моментом в общекультурном развитии человечества. Необходима борьба с религиозными суевериями, поскольку они препятствуют общечеловеческому прогрессу. Все современное, так называемое нравственное богословие должно быть пересмотрено с высоты незыблемых норм великой евангельской истины. Этот пересмотр разрушает, может быть, многое привычное, но человеческое, а зато выявит подлинное божественное.

4. Христианство есть религия любви, а не эксплуатации. Решительная борьба против возможности одной частью верующих (духовенства) эксплуатации другой части (мирян). В церкви все равноправны. Служение в церкви есть радость, а не наемничество. Невозможна и самая мысль об единой церковной кассе. Трудовой принцип обязателен для всех верующих.

5. Христианская церковь принадлежит одному Христу. Она не красная, не белая – она Христова. Посему Церковь лояльна к государственной власти, не входя в рассмотрение формы данной власти. Поэтому русская церковь, решительно разрывая с контрреволюцией, безусловно лояльна к Советской власти. Но более, поскольку в принципах Октябрьской революции нельзя не усмотреть принцип первохристианства, церковь религиозно принимает нравственную правду социального переворота и активно, доступными ей церковными методами, проводит эту правду в жизнь.

6. Необходима борьба за сплочение всех верующих во Христе в единую семью. Нельзя не видеть, что религиозно-классовое (?) разделение человечества на католиков, православных, лютеран и т.д. есть дело рук человеческих. Надо найти общий язык, который поможет понять всем христианам, что они единая семья. Посему, исходя из вышеизложенных оснований, Союз ставит своей целью:

В основу жизни должно быть положено:

а) принцип равенства, братства и свободы. Равенство мыслится как равноправие всех членов общины во всех проявлениях жизни общин церкви. Вовлечение всех верующих в непосредственное совершение богослужения, чтецы – наиболее грамотные, певцы – наиболее искусные в пении, проповедники – миряне-ораторы. Выборность пастыря.

б) братское отношение верующих не только к одинаково верующим, но и ко всем людям, обязывает нас стремиться к обобщению имуществ.

в) в управлении делами общины, а также и их объединений (епархиальных, уездных, районных) участвуют на равных правах пресвитеры, клирики и миряне.

г) правом председательства на съездах и соборах общин верующих пользуются в равных степенях духовенство и миряне.

д) принадлежность к организации на началах добровольного выхода и входа в нее, а также свободное подчинение братской дисциплине. Для осуществления намеченных целей Союз стремится все свои силы приложить к проведению в жизнь следующих мероприятий:

1. Очищение христианства от всего языческого, наслоившегося в процессе почти двухтысячелетнего существования христианства, борьба с обрядоверием, предрассудками, борьба с темнотой и невежеством, выявление верующим причин тех явлений природы, которые породили многие суеверия и обряды.

2. Пересмотр догматики, этики Собором с целью выяснения подлинных евангельских и апостольских принципов веры, нравственности, затемненных средневековой схоластикой и школьным богословием.

Это будет делом грядущего Собора, но широкое обсуждение этих вопросов должно начаться неотложно на страницах духовной печати и в ряде дискуссий.

3. С этой целью мы стоим за очищение и упрощение богослужения и приближение его к народному пониманию. Пересмотр богослужебных книг и месяцесловов, введение древнеапостольской простоты в богослужение, в частности, в обстановке храмов, в облачении священнослужителя, родной язык взамен обязательного языка славянского, институт дьяконисс и т.д.

4. Выборность всех пастырей, начиная с дьяконов и кончая епископами. При избрании община руководствуется призванием, одаренностью и талантливостью избираемых.

5. Отмена всех наград как несоответствующих духу христианского учения.

6. Не должно быть никаких принудительных сборов на нужды культа.

7. Устранение религиозного профессионализма, т.е. отделение труда от заработка – священнослужение.

8. Широкая общественная благотворительность.

9. Признавая, что принципы монашества преследуют задачи самоусовершенствования нравственного и развитие духовных сил, а потому, не отрицая аскетизма как пути к достижению высшего христианского совершенства, Союз заявляет, что современное монашество ничего общего с этими условиями не имеет, но имеет лишь стремление к достижению власти, возможность устраивать свое благополучие за счет эксплуатации религиозных чувств верующих, результатом чего является уход в монашество худшей части верующих, монастырский разврат, невежественное толкование учения Господа нашего Иисуса Христа, сеяние суеверий, укрепление языческих обрядов и т.д. Поэтому Союз признает необходимым закрытие всех городских и сельских монастырей, оставив лишь те из них, кои построены на принципе трудового начала и носят характер аскетически подвижнический, например, Оптина Пустынь, Соловки и др.

Монахи отреклись от мира, а потому и не могут править миром. Белый епископат.

10. Признавая, что в основе церковной организации должна лежать соборность, выявляющаяся в форме письменных волеизъявлений (канонов), Союз в то же время считает, что эти волеизъявления, закрепленные в форме канонов (правил), являются продуктом человеческого творения, а потому и не могут признаваться незыблемыми. Союз определенно заявляет, что те, кто стоит за руководство-каноничество, являются потомками фарисеев, предавших Христа на распятие за нарушение подобного рода омертвевших правил иудейской веры.

Пересмотр всех церковных канонов и отмена из них тех, которые потеряли свою жизненность.

11. В вопросе о признании справедливости социальной революции и об отношении к власти Союз всецело разделяет принципы и других обновленческих групп, но в то же время заявляет, что Церковь должна быть совершенно аполитична. Все свои идейные задания в области основных принципов программы Союз предлагает проводить в жизнь не приказами, Циркулярами и другими мерами принуждения, а путем показательным, организуя теперь же общины верующих христиан на началах, указанных в программе.

“Вера без дел мертва” (Иак. 2,26).

“Покажи веру от дел твоих” (Иак. 2,18)”.

(За Христа, Пермь, 1922, 15–30 ноября, No 1–2, с.22–24 ).

К январю 1923 г. в Троицком подворье организовался ЦК СОДАЦа.

ЦК состоял из 6 человек: архиепископа Иоанна Альбинского (Нижегородского), протоиереев: Введенского, Эндека, Вдовина, Федоровского, и мирянина А.И.Новикова.

Самым интересным из руководящих деятелей СОДАЦа (после А.И.Введенского) является Александр Павлович Эндека – человек морально чистый, бессребреник, энтузиаст-проповедник. Уроженец Крыма, грек по происхождению, Эндека принял священный сан по призванию, уже в довольно зрелом возрасте. До раскола он был священником Скорбященской церкви в Симферополе. В первые дни раскола он возглавил обновленческое движение в Крыму и поместил несколько статей в журнале “Живая Церковь”. Однако, пораженный методами Красницкого, о. Эндека категорически отказывается принять должность уполномоченного “Живой Церкви” по Крыму и вскоре перебирается в Москву, к дочери.

После отречения от веры Сергия Калиновского Антонин назначает о. Эндека настоятелем Гребневской церкви. Если митрополит хотел показать прихожанам, что в православной церкви и в обновленческом движении есть не только продажные ренегаты, но и порядочные люди, то он достиг своей цели. Чтобы убедиться в этом, достаточно упомянуть о том образе жизни, который тот вел. Не желая стеснять дочь, жившую с семьей в кошмарных квартирных условиях, о.Эндека обычно во все времена года, кроме сильных морозов, принимал на московских бульварах. Москвичам примелькалась маленькая фигурка пожилого священника, который до позднего вечера бродил от храма Христа Спасителя до памятника Пушкину, погруженный в глубокую задумчивость. В церкви о. Александр обычно оставался целый день. Только в 2 часа дня он переходил Лубянку, чтобы пообедать в вегетарианской столовой.

Каждую службу (утром и вечером) он проповедовал. Беседы о. Эндека привлекали много слушателей. В начале проповеди он обычно читал целиком главу из Евангелия, а потом начинался своеобразный и вдумчивый анализ прочитанного, с большим количеством примеров из жизни. Все свободные от службы часы о. Александр проводил за чтением (сидя у свечного ящика) или в беседах с прихожанами.

Этот человек примкнул к СОДАЦу, надеясь на то, что теперь начнется настоящее, евангельское обновление церкви.

Александр Эндека в 1929 г. был расстрелян за спекуляцию. Он организовал мастерскую, в которой делались крестики.

Протоиерей Вдовин (из Царского Села) и Федоровский (из Подмосковья) были порядочными интеллигентными людьми, которые покорно следовали во всем за Введенским.

Колоритной была личность А.И.Новикова. Человек талантливый, великолепный администратор, А.И.Новиков был прирожденным общественным деятелем. Уроженец и житель Ярославля, А.И.Новиков в течение долгого времени был крупным приходским деятелем. Летом 1922 г. Красницкий, встретясь с ним, оценил его способности и перетащил в Москву. С июля он делается управделами ВЦУ. Красницкий, желавший сделать из Новикова слепое орудие, однако, просчитался. Новиков оказался человеком самостоятельным и волевым. В сентябре Новиков примыкает к Антонину, оставаясь в то же время членом ЦК “Живой Церкви”. Вместе с несколькими священниками он организует так называемое “левое крыло” “Живой Церкви”. Так как практически Новиков всегда в ВЦУ шел вразрез с Красницким, тот видел в нем своего смертельного врага и добился в декабре его исключения из группы “Живая Церковь”. После это-то Новикову оставался лишь один путь – в СОДАЦ.

Вызывает недоумение тот весьма странный факт, что СОДАЦ номинально возглавлялся архиепископом Иоанном Альбинским – наиболее преданным другом Красницкого. Этот парадоксальный факт имеет, однако, очень простое объяснение. Сразу после организации СОДАЦа его руководящие деятели столкнулись с роковым препятствием: в их рядах не было ни одного епископа. После тщетных попыток убедить хотя бы одного архиерея к ним примкнуть (СОДАЦ не пользовался методами Красницкого, поэтому его аргументы не были столь неотразимы, как у “Живой Церкви”) Введенский обратился в ВЦУ с просьбой “дать им архиерея”. Этим и воспользовался Красницкий, чтобы навязать СОДАЦу Иоанна Альбинского, которого он, видимо, рассматривал как своего троянского коня. Впрочем, вряд ли архиепископ оправдал его надежды: он и здесь был такой же бесцветной фигурой, как и в “Живой Церкви”. Вся его “деятельность” ограничивалась тем, что он подписывал различные документы и служил молебны перед открытием совещаний.

А.И.Боярский, возглавлявший петроградское отделение СОДАЦа, в Центральный комитет не вступил, продолжая держаться по-прежнему особняком.

Сразу после организации Центрального комитета была опубликована декларация, несколько больше напоминавшая программу, чем первый документ, написанный А.И.Введенским, но все же очень неконкретная, хотя и содержащая интересные, оригинальные мысли. Именно поэтому документ этот представляет собой интерес и для современного читателя. Приводим его здесь полностью:

“Союз Общин Древле-Апостольской Церкви. Союз общин ставит своей задачей показать современности красоту и силу христианства в подлинном его виде. Основы положения Союза Общин Древле-Апостольской Церкви следующие:

1. Христианство, наиболее чистое и правильное его явление – православие, сейчас переживает глубокий кризис. Из религии творчества оно превратилось в неподвижную закоснелую организацию, не имеющую полноты духа и жизни.

Крайним выражением этого является старообрядческий принцип: “до нас оно положено и лежит во веки веков”.

2. Между тем христианство есть жизнь. А жизнь есть движение, прогресс, творчество. Верны, истинны, незыблемы лишь божественные основы христианства, что определенно изложено православным символом веры. Из этих священных зерен истины вырастают многие и разнообразные цветы Господни. Как сказано в Евангелии: Царство Божие подобно зерну горчичному, выросшему в дерево, птиц укрывающему. А дерево ведь нисколько не похоже на зернышко – сущность же одна и та же. Поэтому Союз объявляет определенную борьбу пониманию христианства как священной рутины и мертвечины. Христианство есть жизнь и жизнью быть должно.

3. Осуществляя живую жизнь первохристианства в современной жизни, мы не думаем механически копировать апостольскую церковь. Первохристианские идеи должны быть воплощены в современной оболочке. Обновление жизни должно начаться с решительного осуждения не только уклонений от теории, но и на практике. Современный приход должен в образец строительства церковной жизни взять первоапостольскую общину, по имени которой назван и весь наш Союз вообще.

4. Необходимо изгнание из богослужения магизма, превращающего его в механическое воздействие на Божество в целях оказания человеку тех или иных услуг. Оно должно быть понятно народу до конца, прозрачно в своей символике.

5. Но живое и одушевленное, современное по форме, глубокое по своему содержанию богослужение не является исчерпывающим содержанием приходской жизни.

С молитвою должен сочетаться и труд.

Трудовой принцип на общечеловеческие нужды есть благословенный Богом принцип.

Приход должен стать трудовой религиозно-нравственной коммуной. Коммунизация жизни на христианских началах – вот лозунг приходской общины.

Во всей организации церкви как таковой должен господствовать принцип христианской любви и смирения.

Как в идейной, так и в практической жизни все человеческое, все традиции, расходящиеся с подлинным учением, должны уступить место божественному.

6. Христианская церковь не есть мертвая (государственная или общественная) организация, но живой, духом водимый организм. С этой точки зрения принцип централизации должен быть доведен до минимума. Епископат исключительно белый. Монашество, по самому своему понятию, должно отстраниться от мира, а тем самым и от управления церковью. Епископат должен быть не “деспотией”, но каждый епископ, подобно апостолам, есть раб и слуга своего стада.

7. В великой русской революции Союз видит осуществление человеческими методами великой первохристианской правды. Поэтому Союз не только лоялен к Советской власти, но оказывает и активную, всемерную религиозно-нравственную поддержку в государственной работе Советской власти.

Союз имеет ряд ответвлений по всей России. Центральный Комитет находится в Москве и состоит из архиепископа Иоанна Нижегородского, протоиерея Александра Ивановича Введенского, протоиерея Александра Павловича Эндека, протоиерея Вдовина, протоиерея Федоровского и мирянина А.И.Новикова.

Адрес Центрального Комитета: Москва, Самотека, Троицкое подворье. В члены Союза принимаются духовные и миряне обоего пола”. (Пятигорский епархиальный вестник, 1923, 1 февраля, No 1, с. 12.) Другим программным документом, который был принят новым Центральным Комитетом, был содержательный и интересный “Проект реформ Церкви на Соборе, выдвигаемый Центральным Комитетом Союза Общин Древле-Апостольской Церкви”, который мы также рекомендуем вниманию читателя:

“Проект реформ Церкви на Соборе, выдвигаемый Центральным Комитетом Союза Общин Древле-Апостольской Церкви.

Общие положения.

1. Исходя из основной мысли Союза – вернуть подлинное христианство мира в чистейшей его форме первых веков, Союз на Соборе определенно и до конца поведет в этом направлении работу. Основные вопросы веры.

2. Полная незыблемость Никео-Цареградского Символа Веры. Союз, однако, решительно выдвигает необходимость пересмотра догматики, в которой не только царствует неоплатонизм, но и современный капитализм, перенеся ненормальные отношения классов на самое Небо. Христос, Его небесно-византийский двор, святые в качестве министров и т.д. – вот иллюстрация современного капиталистического устройства неба.

Между тем Евангелие и Апостолы в иных, простых и глубоких чертах говорят нам о горнем клире. Надо вернуться к их пониманию, отбросив человеческие богословские фантазии.

3. Необходимо учесть все завоевания отрицательной критики в смысле филологического, исторического расшифрования евангельского текста. От грубо вербального понимания Евангелия необходимо перейти к более духовному, соответствующему фактической (а не религиозно-политической) истории христианства.

Основные вопросы морали.

4. Современная мораль церкви насквозь пропитана духом рабства мы же не рабы, но сыны Божий. Изгнание духа рабства, как основного принципа морали, из системы этики есть дело Собора.

5. Также должен быть изгнан капитализм из системы морали, капитализм есть смертный грех, социальное неравенство недопустимо для христианина.

Основные вопросы внешнего положения Церкви.

6. Собор в отношении власти должен поставить Церковь не только в положение лояльной к Советской власти, но и тем более (?) открытое признание того, что эта власть мирскими методами проводит лучшие Христовы идеалы социальных отношений – должно быть религиозно-нравственным делом Церкви.

7. Во внутренней своей жизни Церковь должна до конца проводить принцип апостольского коммунизма. Каждая приходская община есть трудовая коммуна прежде всего.

8. Молитва неразрывно связана с трудом на благо ближнего. Этот принцип должен пройти через все церковное деление. Основные принципы богослужения.

9. Уничтожение всей шумихи и сложности богослужения. В простоте сердца, в простых одеждах, в храмах бедных внешне, но богатых красотой и любовью ко Христу, должно совершаться богослужение, воспитывающее в членах общины не дух веры в волшебство и магию, но силу быть полезным членом общества, достойным высокого своего наименования христианина.

Введение музыки в богослужение (орган, фисгармония и т.д.). Положение духовенства.

10. Уничтожение монархического принципа администрирования.

11. Епископы женаты, согласно Апостолу, отцы, а не владыки.

12. Профессионализм, платы за требы должны быть отменены. Каноны.

13. Каноническое устройство церкви есть неевангелическое устройство церкви. Христос не знает юридических норм.

14. Поэтому должен быть, на основании апостольских традиций, а также требований современной жизни, выработан действующий комплекс правил, которым и надлежит руководствоваться взамен устаревшей “книги правил”.

Суд над виновниками церковной разрухи.

15. Все иерархи и другие лица, смешавшие задачи церкви с задачами контрреволюции, подлежат церковному суду в высшей мере. Центральный Комитет”. (Там же, с. 13.)

После опубликования этих документов и сформирования ЦК организационный период СОДАЦа готовиться к съезду.

Съезд новой обновленческой организации открылся 15 марта 1922 г. во 2-м Доме Советов, там, где происходил и I съезд “Живой Церкви”.

Следует признать, что делегаты съезда значительно отличались от живоцерковников. Прежде всего здесь совершенно не было бывших черносотенцев, зато много было священников с академическими и университетскими значками. Интеллигентный, либеральный городской священник -таков превалирующий тип среди членов СОДАЦа.

По местам содацевцы пытались вводить прогрессивные реформы – проводили духовные беседы, внедряли пение акафиста нараспев, вводили фисгармонию, привлекали к богослужению женщин в качестве чтецов (это тогда было новшеством), организовывали религиозные братства и сестричества. Большинство содацевцев были честными людьми, и никто из них не запятнал себя политическими доносами или темными связями. Главным недостатком СОДАЦа была бесхребетность: они отмежевались от живоцерковников, решительно обходили острые углы, избегали конкретных шагов, предпочитая парить в области высокой теории.

В соответствии с давними установками Введенского и Боярского съезд должен был заняться, главным образом, вопросом социальной роли христианства. “Возглавить социализм христианством” – таков конечный вывод, к которому приходили Введенский, Боярский и Егоров во время своих бесед на веранде, на даче Боярского.

В данный момент перед съездом СОДАЦа выяснилось, что между двумя старыми друзьями появилась трещина, которая все более и более углублялась. По мнению Введенского, христианский социализм в данной ситуации должен был выражаться в тесном контакте с советской государственностью. Церковь должна была приближаться к социальным проблемам, “плывя на корабле советского государства”. “Я очень далеко пошел по этому пути и пошел бы еще дальше, но жизнь показала, что все это не дает результатов”, – говорил Введенский через 20 лет.

А.И.Боярский имел совершенно другие установки. “Церковь ни при каких условиях не должна обезличиваться, ее контакт с марксистами может быть лишь временным, случайным, скоропреходящим. Христианство должно возглавлять социализм, а не приспосабливаться к нему. Для этого христианство должно всеми мерами бороться за массы, за душу народа — оно должно вести самостоятельную линию и быть более социалистичным, чем все социалисты и коммунисты, вместе взятые”. “Церкви незачем плыть на каком бы то ни было корабле, когда она может ходить по водам”, — перебил он Введенского, когда тот в узком кругу повторил свою фразу о “корабле советской государственности”.

Так как Боярский не мог, разумеется, полностью развернуть свою платформу в тех условиях, то победила точка зрения Введенского.

В четверг 15 марта открылся съезд. Осведомленный об основных проблемах, которые должны были быть поставлены на съезде, митрополит Антонин, открывая съезд, заявил:

“Церковь не должна быть неподвижной, аполитичной, по пословице “моя хата с краю, ничего не знаю”. Аполитичность – своего рода саботаж. Подобно политическому социальному сдвигу, для водворения правды на земле, Церковь также должна двигаться к той же правде и со своей стороны воплощать ее среди своих верующих”. (Трегубое И Всероссийский съезд Союза Общин Древле-Апостольской Церкви. – Известия, 1923 21 марта, No 62, с.4)

Выступавший затем Введенский сделал большой доклад о церкви как старой, так и обновленческой. В своей речи он отметил, что решил примкнуть к Союзу Общин Древле-Апостольской Церкви, так как он более отвечает его духовным запросам и отличается более широкими взглядами, чем “Церковное возрождение”, хотя в то же время он находится в полном контакте с последним и работает в полной гармонии с ее главой митрополитом Антонином.

После прений по поводу доклада А.И.Введенского была принята следующая резолюция:

“В великой мировой борьбе труда с капиталом, когда человечество поставлено вплотную к вопросу о необходимости определенно встать на сторону либо труда и правды, либо капитализма и эксплуатации – съезд решительно становится на сторону труда. Христианство не может быть безучастным зрителем в титанической борьбе современности. Церковь должна определенно всему миру сказать: капитализм и связанное с ним угнетение трудящихся масс осуждается Христовым учением. Все верующие во Христа Спасителя должны решительно и безоговорочно разорвать с капитализмом.

Советская власть – сейчас единственная власть в мире, которая в самом деле борется за социальную правду. Поэтому и съезд определенно, всей силой своего нравственного авторитета, поддерживает великие принципы Советской власти, ее начинания, направленные к благу России и всего трудящегося человечества, и зовет к тому же всех верующих Православной Церкви и всего мира.

Нужно определенно церковным людям разорвать с контрреволюцией. Надо бросить все полупризнания власти. Власть Советов мирскими методами выполняет экономическую правду Христову, поэтому Церковь, не вписываясь в партию, всемерно, с высоты своего религиозного авторитета, поддерживает Советскую власть в ее борьбе за правду на земле. Тихоновская церковность, нарушившая все основы подлинной христианской морали, осуждается определенно и до конца, как смешавшая церковные задачи с целями контрреволюционными. Тихоновская церковь стала на стороне эксплуататоров – белогвардейцев, врагов трудового народа, прикрывая Именем Христа Спасителя все свои выступления, вплоть до отказа в хлебе голодающим. Поэтому настоящий съезд осуждает именем Христа Спасителя эту церковность, ничего общего, кроме имени, с церковью Христа Спасителя не имеющую.

Съезд выражает уверенность, что и Собор разделит эту точку зрения по высказанным вопросам”. (Там же.)

Приняв большинством эту резолюцию, съезд перешел к другим вопросам.

Следующим докладчиком был А.И.Новиков. Темой его доклада был

“Вопрос о мирянских организациях”. По этому вопросу съезд принял следующую резолюцию:

I. Признать необходимым роспуск и реорганизацию всех церковноприходских советов немедленно, так как большинство членов этих приходских советов проникнуто ненавистью к существующему политическому строю и тайной надеждой, что этот строй рухнет.

2. Признать, что во главе церковноприходских советов должны стать лица, не живущие за счет эксплуатации чужого труда”. (Безбожник, 1923, 18 марта, с.3.)

Последним докладом, который прослушал съезд, был доклад ярославского протоиерея Красотина “Духовенство и его положение в церкви”.

На заключительном заседании разыгрался своеобразный эпизод. С приветствием от имени евангельских христиан выступил Иван Степанович Проханов. Превосходный оратор и человек сильной убежденности, Иван Степанович произнес темпераментную и краткую речь, призывая съезд “найти в себе мужество откинуть исторические наслоения и вернуться к чистому Евангелию”. Речь Проханова произвела на съезд большое впечатление. Смущенное молчание воцарилось в зале.

Это молчание было прервано А.И.Боярским. Войдя на трибуну, спокойно и твердо А. И. Боярский сказал:

“Приветствие брата Проханова съезду общин приняло оттенок пропаганды на съезде идей евангельских христиан, а молитва того же брата Проханова в конце речи придала съезду характер объединения с сектантами. Петроградское отделение по этому поводу подчеркивает, что выступление Проханова принимается только как приветствие христианам, а Союз является идейным объединением Святой Православной Церкви.

Сохраняя мир и любовь к христианам всех толков и объединений, Союз Общин не вступает на путь солидаризации в работе с какими бы то ни было сектантскими объединениями”.

Съезд принял следующую резолюцию:

“Заслушав заявление петроградской группы, что баптисты под видом приветствия начали свою пропаганду, съезд постановляет: заявить, что съезд есть съезд православный, что мы идейно отгораживаемся от всякого сектантства”. (Безбожник, No 17.)

Съезд СОДАЦа был генеральной репетицией Собора – его целью было “сесть на пароход советской государственности”.

Он представляет интерес для историка и в другом отношении: появление таких организаций, как СОДАЦ, показывало, что в недрах обновленческого движения имеются люди, стремящиеся к действительному обновлению Церкви. Стремления этих людей, однако, заглушались и здесь, хотя в меньшей мере, чем в группе “Живая Церковь”, ибо политическое приспособленчество это такая почва, на которой не возрастают благоуханные цветы церковного обновления. “Мое творчество это навозная лужа, в которой иной раз плавают золотые рыбки”, – говорил про себя В.В.Розанов, известный писатель и публицист дореволюционной эпохи.

Обновленческое движение Русской Православной Церкви 20-х годов – это навозная лужа (сикофантство, шкурничество, приспособленчество). Однако, приглядевшись, мы находим в ней “золотые рыбки” – стремление к истинному духовному обновлению. “Союз общин древлеапостольской церкви”, наряду с политическими приспособленцами, объединял в своих рядах многих людей, охваченных искренним религиозным порывом. Много подобных людей было в двух мелких церковных группах, развивавших свою деятельность в те дни в Москве и в Петрограде – в “Свободной трудовой церкви” и в “Союзе религиозно-трудовых общин”.

“Свободная трудовая церковь” организовалась в Москве в конце 1922 года. Формально ее главой был архиепископ Иоанникий Смирнов. Однако ее подлинным основателем и вождем был довольно известный тогда в литературных кругах поэт-анархист Алексей Святогор.

Оба эти деятеля очень характерны для того времени – они как бы символизируют те две противоположные тенденции, о которых говорилось выше. О. Иоанникий Смирнов начал свою деятельность как типичный представитель ученого монашества. Окончив Московскую духовную академию, он уже на третьем курсе принимает монашество. Ко времени его учебы относится также его знакомство с епископом Владимиром (Путятой), которого мы называли в первой части настоящей работы одной из самых омерзительных фигур в истории русской церкви. В годы первой мировой войны иеромонах Иоанникий сопровождает Владимира Путяту после его назначения архиепископом Пензенским к месту его служения. Он является секретарем и самым близким к Преосвященному человеком. В конце 1917 года, когда недостойный владыка за безнравственные поступки был извержен из сана Собором епископов, о. Иоанникий сохранил верность своему патрону и был главным его подстрекателем и помощником в организации сопротивления патриарху.

В возникшем “пензенском” расколе иеромонах Иоанникий является центральной фигурой. Выступая на собраниях, произнося проповеди, издавая листок, являвшийся главным органом группы, о. Иоанникий, по его собственному выражению, вертелся, как бес перед заутреней, чтобы сохранить и упрочить раскольническую группировку. Он был (вместе со своим патроном) одним из первых церковников, нашедших путь в ГПУ. Политический донос был одним из главных методов этого “борца за обновление”.

В 1919 г. иеромонах… женился на местной учительнице, своей однофамилице Смирновой. А через некоторое время происходит его хиротония во епископа. Эта “хиротония” была произведена единолично архиепископом Владимиром в Пензе. Характерно, что Владимир Путята рукоположил своего сподвижника в “епископа” с большой, неохотой, лишь уступая воздействию влиятельных друзей Смирнова. Опасения Владимира были вполне обоснованы: через несколько месяцев он был уволен “на покой” собранием своих сторонников и вынужден был уехать из Пензы. Его преемником стал “епископ” Иоанникий.

Деятельность Иоанникия в Пензе была, однако, тоже недолговечной: после появления в Пензе живоцерковников Иоанникий, не признанный обеими сторонами, которые не могли ему простить его неблагодарности Владимиру, оказывается банкротом. После того как Пензенское епархиальное управление “добровольно” постановило отдать местный собор на культурно-просветительные нужды (Безбожник, 1923, 7 марта), Иоанникий потерял свою главную базу в Пензе. Впрочем, еще раньше он перенес свою деятельность в Москву, где началось его сближение со Святогором.

Алексей Святогор был также носителем бурной и запутанной биографии. Сын священника, он еще семинаристом увлекся анархизмом, вступил в подпольный кружок, принимая участие в экспроприациях, и неоднократно сидел в тюрьме. Святогор был талантливым поэтом в футуристическом духе. После революции, сблизившись на короткое время с Мамонтом Дальским, Святогор примыкает затем к более мирной фракции анархистов – к так называемым биокосмистам, которые считали главным путем к анархии культурно-просветительную работу. В то же время Святогор является основоположником нового литературного направления – “вулканизма” (увы! он, кажется, так и остался единственным сторонником этого “течения”).

Святогор был всегда богоискателем. Увлечение Ф.Сологубом, Д.С.Мережковским и другими мистическими литераторами сочеталось у него, как и у самого Сологуба, с анархической идеологией. Наш анархист никогда не переставал быть религиозным человеком и вызывал всеобщее изумление своих товарищей тем, что тщательно соблюдал все православные обряды и говел несколько раз в год.

В 1922 году Святогор решил коренным образом реформировать церковь. Безработный “епископ” Иоанникий Смирнов, встретившийся с ним в то время, оказался подходящим компаньоном. Старый “искатель по верам” Жилкин, полусектант, полустарообрядец, с наружностью эфиопа (как их рисовали в древней Руси), присоединился к этим двум. Затем Святогор написал радикальную программу, провозгласив главной целью новой “Церкви” примирение религии с наукой (колокольни должны были быть обращены в обсерватории), борьбу с суевериями и предрассудками и примирение религии с социализмом.

Сказано – сделано. Святогор облюбовал один из московских храмов – Никола Красный Звон в Юшковом переулке, – водворился там со Смирновым, власти санкционировали этот захват. Затем начала свою деятельность Свободная Трудовая Церковь.

Литургия служилась здесь лишь изредка, 2–3 раза в неделю. Основным же было вечернее воскресное “богослужение”. “Епископ” Иоанникий служил краткий молебен, а затем читал сочиненную им самим молитву за Советскую власть. Затем, сняв с себя облачение и рясу, он садился у свечного ящика. Святогор открывал собрание – и здесь начиналось нечто действительно любопытное, или, во всяком случае, необычное. Всякий, кто пожелает, мог войти на кафедру и произнести речь – и кто-кто здесь ни высказывался: поэты-футуристы, студенты, рабочие-самоучки, сектанты, анархисты, актеры, газетчики… “Прения” затягивались до полуночи. После этого выступал Святогор с очередной сумбурной речью и в заключение читал свои последние стихи.

Изредка Святогор выступал со своими декларациями на столбцах столичной прессы. Эти документы представляют собой поразительную смесь экстравагантности, приспособленчества с довольно интересными и глубокими мыслями.

“Массовый голод ликвидирован, – писал он в статье “Свободная Трудовая Церковь”, – но тяжкие последствия голода – массовое обнищание, хозяйственная разруха и пр. стоят перед нами и требуют длительной борьбы. Свободная Трудовая церковь в этой борьбе усматривает одну из важнейших задач, вставших перед революционной страной.

Начало коллективной борьбы с враждебными силами природы отвечает, по мысли СТЦ, трезвому евангельскому идеалу в смысле освобождения человека от власти природы.

Эти средства частично можно получить изъятием всех золотых, серебряных и ценных предметов культа и передачей их в соответствующие учреждения. Необходимо помнить, что эти ценности образовались путем принесений, как результат проявления мещанского благополучия… Эти ценности представляют собой не собственность церковников, а достояние трудового народа и поэтому должны быть употреблены на народное дело. Кроме того, наличие ценностей в домах молитвы означает фетишизм, способствует эксплуатации темного религиозного сознания, утверждает и впредь мещанское благополучие лавочников. Во имя освобождения сознания от пут фетишизма и магии, во имя правильного понимания разума и совести Свободная Трудовая Церковь обращается к мирянам и духовенству церкви православной и других вероисповеданий с горячим призывом реально проявить поддержку Советской власти в ее борьбе с последствиями голода, путем передачи всех церковных ценностей, до колоколов включительно, в соответствующие учреждения. Для осуществления этой задачи СТЦ постановила:

1. Из всех храмов, поступивших или поступающих в ведение СТЦ, передать все ценности (включая и колокола) и предложить научным учреждениям использовать храмовые башни (колокольни) под метеорологические пункты для изучения погоды.

2. Обратить внимание мирян, духовенства и церковных обновленческих групп на то, что изъятие представляет удобный повод к борьбе с языческим фетишизмом и тем самым представляется возможность оправдать выкинутые ими лозунги.

3. Обратить внимание прогрессивного духовенства на то, что для него изъятие представляет удобный повод принять общечеловеческий вид – снять свои средневековые одежды и присоединить их к ценным предметам культа.

4. Обратиться в ВЦУ с призывом не ограничиваться половинчатыми мерами, а действовать решительно”.

(Известия, 1923, 11 февраля, No 31, с.3.)

Наряду с этим подхалимским документом, от которого веет пошлостью, можно привести одно “откровение” Святогора, имеющее характер программного документа; этот документ носит название “Бездельная вера и реальное дело”.

“В христианстве, – пишет Святогор, – как миропонимании и мироотношении необходимо различать две стороны: область веры и область дела. Предмет веры составляет внеразумное, сверхъестественное. Предметом дела является разумное, естественное. Забота веры – в личном спасении души через примирение с реальной смертью. Положительное дело ставит целью коллективную борьбу с натуральным гнетом. Историческая церковь, уйдя в схоластику, мистику, обрядоверие, став на сторону имущих классов, т.е. отказавшись от трезвого евангельского идеала, требующего положительного дела в смысле коллективной борьбы с социальным злом и натуральным гнетом, тем самым стала церковью бездельной, глубоко антихристианской, враждебной миру и жизни, стала, по словам апостола Иакова, мертвой и потому излишней в жизни. И всякие попытки оживления ее на основе бездельной веры безнадежны, вредны. Наследие старой церкви в форме схоластики, мистики и тенденции к сохранению господства отживших классов еще не изжито и требует решительной борьбы – последняя возможна при необходимом условии, что основу новой церкви будет составлять не бездельная вера, но положительное дело. Поэтому новая церковь должна искать опору не в далеком прошлом, а в океане живой действительности, должна проникнуться революционным пафосом современности.

СТЦ в основу полагает реальное дело в смысле евангельского идеала любви и борьбы со смертью, но так как всеобщая борьба с натуральным гнетом требует объединения всего человечества, то СТЦ необходимо приходит к активному принятию идеи всемирной революции, имеющей целью через устранение классовых и других разделений слить человечество воедино. Выдвигая на первый план реальное дело, СТЦ тем самым утверждает необходимость знания, как верного источника теоретической и практической власти над природой.

Ведя борьбу с основными тенденциями старой церкви, СТЦ считает, что догматические различия как результат бездельной веры не должны препятствовать объединению мирян, духовенства и сектантов. Объединение должно происходить на основе знания, борьбы с натуральным злом при активном принятии идей всемирной революции”.

(Известия, 1923, 10 января, No 5, с.5).

Мы привели этот документ полностью, несмотря на небольшой удельный вес Святогора в созданной им группировке, так как он необыкновенно характерен для этой эпохи. Стремление к делу, к активному участию в изменении мира, которое типично для революционных эпох, проявляется в это время у многих религиозных людей. При этом многие из них совершают ту же ошибку, которую в наши дни совершает Джонсон: они совершенно вычеркивают из христианства благодатно-мистическую стихию, отчего оно становится беспредметным и превращается в простой придаток к коммунизму.

Но на самом деле нет и не может быть “бездельной веры” – она деятельна, если она истинна.

И не может быть “безверного дела” – настоящее большое дело, направленное на освобождение людей – приведет к вере в Бога или останется бесплодной смоковницей навсегда.

Вера и Дело, Дело и Вера – органически слиты во Христе Иисусе, Единородном Сыне Божием и Первородном Сыне Человеческом. Ему же слава без конца! В том же русле, что и Свободная Трудовая Церковь, развивается возникшее в это время в Петрограде течение “Союз религиозно-трудовых общин”. Его основателем и вождем был известный обновленческий деятель, о котором мы много раз упоминали в первой части нашего труда, Е.Х.Белков.

Захариевская религиозно-трудовая община.

(Фурштадтская ул., 38.)

1. Накануне воскресных и праздничных дней совершается всенощная на русском языке. Начало в 7 часов вечера.

2. По воскресеньям в 7 часов вечера – акафист Пресвятой Деве Марии на русском языке и после него – беседы на темы о жизни в Боге (Вера и жизнь).

3. По четвергам в 7 часов вечера – акафист Иисусу Христу на русском языке и после него – евангельские беседы (Евангелие в жизни).

Совершает богослужение и ведет беседы о. Евгений Белков.

Такие объявления, отпечатанные в типографии, можно было прочесть в январе 1923 г. на заборах в Петрограде. Текст этого объявления воспроизведен также в журнале “Соборный разум” (1922, No 1–2, с. 24.).

Отец Евгений Белков – ближайший сторонник А.И.Введенского — третий священник в Захарие-Елизаветинской церкви, настоятелем которой был Введенский, – поднял в декабре 1922 года знамя восстания против Александра Введенского.

В свое время Белков отошел от “Живой Церкви”, так как она не удовлетворяла его стремлениям к обновлению церкви и являлась бюрократической, кастовой организацией. Не удовлетворил его и СОДАЦ, так как трудовой принцип, который декларировала его программа, оказался фикцией.

Носителем религиозно-трудовой идеи в чистом виде должна была стать организация Белкова. И вот он организует из прихожан Захариевской церкви такую общину и тут же публикует в журнале “Соборный разум” следующий документ:

Устав религиозно-трудовой коммунальной общины.

Общие положения.

1. Община есть союз трудящихся и живущих от трудов своих по завету апостола Павла: “Кто не трудится, да не ест”.

2. Целью своей община ставит воспитание в своих чадах жажды и любви к соборной (коммунальной) жизни и ко всякого рода трудам. Причем возвышает труд до молитвы, считает его равноценным последней. Молитву же очищает от ханжески-лицемерного антихристианского элемента, внося в нее истинно христианский, который есть высшая культура земного существования, как веры в Бога, труда над землей и соборности людей в единой совместной жизни.

3. Для осуществления этой цели община развивает деятельность, направленную к созданию единой трудовой семьи (коммуны), подобной общинам первохристианских времен.

Деятельность общины.

4. Деятельность общины прежде всего направлена к обоюдной помощи членов воспитанию себя для новой соборной (коммунальной) жизни в труде и молитве. Отсюда и для всех членов обязательны:

а) общая молитва по воскресным и праздничным дням;

б) личные келейные молитвы на дому по особому правилу;

в) посильное участие в разведении огородной и садовой культуры и в другом соборном труде, различные мастерства;

г) воспитание в себе любви и жажды усовершенствования в том труде, которым занимается каждый член вне общины;

д) собрания, общие и групповые, на которых все члены соборно трудятся над изучением первоисточников христианского знания. Состав общины.

5. Членами общины могут быть все члены обоего пола с 18 лет, согласившиеся на проведение в свою жизнь начала истинного христианства, о которых сообщается каждому при вступлении в общину, после чего он и допускается на все собрания и работы.

6. Каждый, согласившийся быть членом общины, обязан принимать участие во всех родах деятельности общины (см. § 46). Управление делами общины.

7. Управление делами общины принадлежит общему собранию, правлению, хозяйственному совету и духовным руководителям.

8. Общее собрание решает дела, касающиеся всей общины, все продвижение вперед, как в духовном, так и материальном смысле. Собирается оно каждое воскресенье, ввиду пункта 6 считается всегда действительным.

9. Правление состоит из трех членов: председателя, его товарища и секретаря, избираемых общиной на один год. В их обязанности входят всякого рода сношения с гражданской властью.

10. Хозяйственный совет состоит из семи человек, избираемых общим собранием на год. Его обязанности – следить за порядком в общине и вести всю материальную сторону ее жизни.

11. Духовные руководители избираются общим собранием на все время пребывания их в общине. Их долг следить за духовной работой и жизнью общины.

Хозяйственная сторона.

12. Община состоит на принципе бессребренности, а потому не имеет ни членских взносов, ни имущества. Все необходимое принимается членами общины во временное пользование, а все расходы оплачиваются по мере надобности в той сумме, которая необходима.

13. В случае распадения общины избирается группа лиц, которая ведет все сношения по сдаче имущества государству, если такое будет взято у него в пользование”.

Произошло резкое столкновение с Введенским, который в качестве настоятеля, опираясь на приходский совет, отстранил о. Белкова от службы в Захарие-Елизаветинском храме. Однако Белков подал жалобу в Петроградское епархиальное управление, которое восстановило его в должности.

“ПЕУ поставило на вид члену ВЦУ настоятелю Захариевской церкви в Петрограде прот. А.И.Введенскому незаконное устранение из этой церкви им и реакционным советом члена ПЕУ прот. Е.Белкова”, – сообщалось в журнале “Соборный разум” (с. 24).

Будучи учеником О.Егорова, о. Белков питался его идеями. Записки о христианском жизнестроительстве, написанные о. Иоанном Егоровым незадолго до смерти, в 1920 году, были главным источником программы новой организации. Идеи о. Егорова легли в основу воззвания временного совета “Союза религиозно-трудовых общин”, опубликованного под названием “О выявлении православия (К пастырям и верующим)”.

“Основа православия – богочеловечность, – говорится здесь, – органическое соединение божественного и человеческого в жизни. Мы декларируем соборность в молитве и труде. Приход есть трудовая община, и богослужение – методология жизни, вводящая каждого человека во вселенское церковное действие.

Единая же цель всего – богочеловечество людей в соборности, что и есть православие.

Еще надо сказать, почему мы не можем работать ни с одной из существующих церковных групп.

Можем ли мы работать с так называемыми “автокефалистами”? Нет. Они явно стоят за застой, за то, чтобы Церковь оставалась в хвосте жизни, чтобы все в ней было по-старому, без движения в росте. Мы же хотим, чтобы в Церкви кипела жизнь, чтобы все человеческие таланты и силы в ней развивались и раскрывались, чтобы вся жизнь – и наука, и искусство, и общественность – влились в Церковь. Почему же не можем мы идти с так называемыми обновленцами? Да потому, что у них старый подход к церкви – бумажный: хотят они циркулярами создать Церковь Христову. Но знаем мы, что живое от живого… Нельзя циркулярами ничего сделать. Достаточно это было доказано, начиная с “царизма” и кончая последней группировкой обновленцев.

Циркуляры задушили их, митры и награды не дают им спокойно работать на Истину. Страх и трепет лишиться теплых местечек, а также погоня за этими местечками и заставляют их гасить свои лучшие порывы и не переходить от слов к делу.

Мы же за дело, а не за слова…”

(Соборный разум).

Этим декларациям о. Белкова нельзя отказать ни в искренности, ни в проникновенности. Тем не менее и его течение не выходило из русла тогдашнего обновленчества, дискредитировавшего себя в глазах широких масс. Поэтому народные массы, которые толпами текли к самарскому дворнику Ивану Чурикову, не пошли за образованным, талантливым, культурным человеком, каким был О.Евгений Белков. И это предопределило печальный конец его группировки. Основатель “Союза религиозно-трудовых общин” так и остался генералом без армии. Не признав обновленческого Собора, О.Евгений в июне 1923 г. опубликовал еще более радикальную декларацию:

“Союз осуждает политику руководителей современной Русской Церкви, – писал он в этом документе, – приведшую к церковно-реакционному Собору, не произведшему радикальной реформы Русской Церкви. Церковники стремились к использованию власти в целях поповского карьеризма и организации эксплуатации религиозного чувства верующих и вообще к неиспользованию демократических возможностей в организации Русской Церкви.

Далее Союз выступает против церковного централизма, считая это пережитком византизма и империализма. Вместо митрополий, епархий, приходов как торгово-промышленных предприятий Союз организует религиозно-трудовые общины, при этом каждая община имеет своего епископа.

Выполнять функции последнего в управлении общины могут пресвитеры и даже диаконы. Общественно-церковная платформа Союза – обязательство членов соединить религиозную жизнь с общественно полезным трудом, развитие общежития на основах равенства в общности имущества. В области чисто культовой Союз не производит никаких реформ, за исключением введения русского языка. Вместо существования замкнутых богословских институтов и академий Союз выдвигает общинное самообразование и опытное изучение первоисточников христианства. Борьба с религиозно-империалистическими предрассудками – главная задача честного религиозного сознания”.

(Известия, 1923, 18 июля).

Таким образом, как видно из этого документа, о. Белков пришел к крайнему нигилизму – к разрушению церкви. Однако и это не привлекло к нему людей. Чего-чего только не делал о. Белков, чтобы расширить деятельность своего Союза: добился передачи его в ведение Спасо-Преображенского собора (на Литейном), объявил себя осенью 1923 г. епископом, какие-то случайные архиереи совершали хиротонию, сблизился с Антонином, под конец даже признал патриарха Тихона – ничто не помогало: массы к нему не шли. Один, с небольшой кучкой своих сторонниц (интеллигентных женщин), служил он в холодном и пустом соборе. Наконец в 1925 году распалась и эта община.

В течение нескольких лет затем проживал о. Евгений Белков в Петрограде, на квартире у одной из своих сторонниц. Древний русский недуг – запой – поразил его под влиянием неудач. Оборванный, опустившийся, бродил он по Петрограду, изредка заходил в церковь (большею частью в Вознесенский собор). Здесь молился он жарко и мучительно. “Душа моя скорбит смертельно”, – вырывались у него иной раз слова… Так прошло несколько лет.

Однажды в 11 часов вечера по Марсову полю шел очень известный уже тогда в православной церкви человек – Преосвященный Алексий, епископ Хутынско-Новгородский. Вдруг он услышал за собой чьи-то быстрые шаги. Обернувшись, он увидел – стоит перед ним, пошатываясь, пьяный, оборванный человек. “Вы, я знаю, епископ Алексий, а я – епископ Евгений. Дайте мне денег”. Действительно, это был Евгений Белков.

И вот, стоят они друг против друга – сдержанный, изящный, внутренне собранный князь церкви – и расхристанный, оборванный литератор и церковный бунтарь. Епископ Алексий вынул кошелек и протянул 3 рубля (это было в 1928 году). Евгений Белков исчез во тьме… Через год он умер.

Так погиб этот талантливый русский человек с чутким сердцем. Мы проследили все сколько-нибудь заметные обновленческие течения, существовавшие в 1923 году. Все эти течения, рассыпанные и анархические, разрывали обновленчество, и без того слабое, на части. Необходимо было соединить обновленцев воедино. Для этого нужно было созвать Собор. О непосредственной подготовке к Собору и о самом Соборе пойдет речь в следующей главе. Слово “Собор” было на устах у всех с мая 1923 года.

Когда обновленческим лидерам указывали на незаконность ВЦУ, они отвечали магическим словом “Собор”.

Когда жаловались на отсутствие подлинных реформ и церковную неразбериху, в ответ раздавалось то же слово – “Собор”.

Когда говорили о назревшей необходимости разрешить социальные проблемы христианства – в ответ снова и снова раздавалось слово “Собор”.

И великая вещь слово: у всех становилось как-то спокойнее на душе, и все чего-то ожидали от Собора, как будто что-то могло измениться от того, что “красные” батюшки соберутся в Москве и будут произносить здесь те же речи, которые они ежедневно произносят с церковных кафедр по всем городам и весям земли Русской.

Первоначально Собор был назначен на август 1922 года. Однако вскоре эта дата была забыта. Решено было произвести сначала “чистку” епископата.

“Собор, состоящий из епископов старого поставления – это новый Карловац”, – писал в “Рабочей правде” Мих.Горев (Горе-реформаторы. — Рабочая правда, 1922, 1 августа).

Епископские хиротонии, посыпавшиеся с августа 1922 г. как из рога изобилия, должны были подготовить “кадры” будущего Собора.

С сентября 1922 г. требования Собора становятся все более настоятельными. Для всех ясно, что только Собор может спаять распадающийся фундамент обновленческой церкви.

25 декабря 1922 года в Троицком подворье Всероссийский съезд ВЦУ и членов Московского епархиального управления принял следующие решения:

“а) созвать Собор на Фоминой неделе в 1923 году;

б) просить ВЦУ в ближайшее время создать и опубликовать избирательный закон;

в) считать допустимым немедленное проведение по постановлениям ВЦУ некоторых церковных реформ”. (Известия, 1923, 5 января, No 3, с. 1). Вскоре появился следующий официальный документ:

“Постановление ВЦУ о выборах на Собор. Поместный Собор 1923 года имеет основной своей задачей преображение Православной Российской Церкви соответственно новым условиям жизни России. Поместному Собору 1923 года предстоит освободить РПЦ (так сокращенно стала называться в эти дни в официальных документах Российская православная Церковь. – Авт.), соответствие новым условиям жизни России, от материальной и идейной зависимости от мирового капитала и его представителей и служить нравственному пробуждению русского общества. Собор имеет целью провести коренную реформу Верховного Управления”.

Выборы в приходах были назначены на 25 марта 1923 г. – в первую неделю Великого поста. Каждый приход избирал по несколько представителей на благочинническом собрании. Благочиннические собрания избирали, в свою очередь, представителей на епархиальное собрание, и только здесь избирались, наконец, делегаты на Собор в количестве пяти от каждой епархии. Делегация от каждой епархии состояла из местного архиерея, двух клириков и двух мирян. Такая многоступенчатая система выборов обеспечивала возможность разнообразных трюков, которые могли быть использованы против нежелательных для ВЦУ элементов.

С февраля начинаются всевозможные предвыборные собрания. Эти собрания представляют собой характерное зрелище – в них, как в зеркале, отражается тогдашняя церковная жизнь.

Вот, например, перед нами интересная и довольно объективная зарисовка, сделанная корреспондентом “Известий”: “Небольшой зал Троицкого подворья… Предсоборное собрание, созванное по инициативе руководителей “Живой Церкви”, с внешней, бытовой и исторической стороны – зрелище довольно любопытное, так и просится на полотно. Какие типы! Древние старцы, со спутанными, с желтизной и зеленью, седыми космами, с иконными испитыми лицами. Тучные, краснолицые, шумно веселые отцы, многие с академическими значками и наперсными крестами. В громадных валяных сапогах, в сермяжных мужицких полушубках, к которым пристала солома – священники из епархий. Прохаживаются коротко подстриженные священники в крахмальных воротничках. Некоторые из них в штатском платье. Новое духовенство – возрожденцы и живоцерковники. Здороваясь, отцы по-родственному лобызаются, но исподтишка внимательно и недоверчиво поглядывают друг на друга. Под внешним смирением и простодушием чувствуется среди духовенства большая смута и церковный раскол. Реакционное духовенство. Автокефалисты перешептываются, ядовито посмеиваясь в бороды, перемывают косточки новому епархиальному начальству и священникам-новаторам. Впрочем, это не мешает им протискиваться вперед и с заискивающими лицемерными улыбочками, вместе с другими, пожимать руку “уважаемому” и “дорогому” о. Красницкому. Большое впечатление производит на рядовое духовенство появление некоторых престарелых и пользующихся большим авторитетом протоиереев. Уже одно то, что они пришли на это собрание и проявляют интерес к Собору – большая уступка современности. Своего рода церковный переворот.

Кто пришел пораньше – расселся по диванам и креслам. Остальным приходится выстоять все собрание на ногах. За столом председателя, рядом с о. Красницким и о. Соловьевым, секретарем ЦК “Живой Церкви”, какой-то штатский, бритый, корректный, в коротком заграничном пальто.

Он вызывает всеобщий интерес и всевозможные догадки: агент ГПУ, авторитетно утверждает кто-то из толпы духовенства.

– А в книжечку-то он что же записывает? – наивно интересуется провинциальный попик.

– Вешний сон, чтобы не забыть, отче, – язвительно шутит кто-то. Штатский оказывается американским протопресвитером. Злословящие о нем священники смущены: своя своих не познаша.

– Отцы и братие, – провозглашает о́. Красницкий. – Днесь благодать Святого Духа нас собра…

Все идет, как полагается на духовном собрании, чинно и благополучно. Но после молитвы о. Красницкий, надо отдать ему справедливость, с большим революционным темпераментом произносит “зажигательную” речь, ярко политическую. Он говорит о тяжелом для православной церкви периоде империи, когда она была подчинена дворянскому и военному классу, о Святейшем Синоде – учреждении, направленном к эксплуатации религиозных чувств, о монастырях – рассадниках темноты, и властолюбивых архиереях, о церковном регламенте, введенном вооруженной силой при Петре I, оплотом которого были созданные для духовенства тюрьмы — Суздальская крепость, Флорищева пустынь, Соловецкий монастырь и др., в которых томились и умерли тысячи лиц духовного звания: Чернышевский (?), Добролюбов, Щапов и другие.

– Вспомните ваших пострадавших отцов и свои семинарские годы, — с большим подъемом заканчивает о. Красницкий. – Ваш долг вспомнить тех, кто погиб в революционном движении, и приветствовать Великую Социальную Революцию. Вечная память людям, которые открыли нам дорогу к свету. Многие лета современному нашему революционному строю Советской России.

Невозможно передать – надо было видеть – впечатление от этой речи. Почтенные духовные отцы совершенно растерялись в новой, с такой смелостью им навязанной роли “революционеров”. Но тем не менее, озираясь на других и подбодренные примером стариков, довольно дружно, а некоторые даже с энтузиазмом, пропели и “Вечную память” и “Многие лета”.

О. Красницкий предлагает приступить к выработке наказа на предстоящий Собор, взяв за основу главные положения, выдвигаемые “Живой Церковью”. Снова льется его плавная речь, необычная в устах духовного лица, приводящая почтенное собрание в немалое смущение. О. Красницкий утверждает, что при старом режиме члены (?) Церкви играли унизительную роль слуг капитализма, помогали эксплуатировать трудящиеся массы. Самый кардинальный вопрос, по его мнению, для духовенства сейчас – социальный.

– Духовенство, – говорит он, – должно встать, наконец, на твердую почву, не отговариваясь беспартийностью, выявить свои убеждения. Справедливо ли, что народ берется за оружие, отстаивая свои права? Мы оправдывали, когда народы шли друг на друга, оправдывали бесцельные войны, а этих вопросов почему-то не можем решить…

Интересно выступление о. Боголюбова, бывшего петроградского миссионера, сосланного в один из монастырей за свободолюбие и вредную агитацию среди рабочих.

– Мы, церковники, – говорит он, – до тонкости изучили разные науки: логику, догматику и пр., но ни малейшего понятия не имеем о социологии. За малейшие попытки в этом направлении раньше нас гнали. Пора нам приобрести христианскую социологию.

С трудом поднимается, опираясь на посох, престарелый, пользующийся большим авторитетом среди реакционного духовенства, отец Соболев.

– Вот и я хочу говорить, – начинает он когда-то сильным, но старческим, разбитым голосом.

С ненужными извинениями, подчеркнутым смирением, о. Соболев возражает о. Красницкому на его утверждение, что священство служило капитализму.

– Я думаю, – говорит он, обращаясь к священству, – выражу ваше мнение, если скажу, что мы всегда были аполитичны.

– А колчаковцы? А всем нам известные документы, из которых видно, что духовенство поддерживало белогвардейцев, – раздаются голоса из рядов нового, молодого духовенства…

– Вы забыли, ваше преподобие, как нам правительство запрещало бороться с винной монополией, даже упоминать об этом предмете на проповедях. А на фронтах? Разве нас не вызывали генералы и не указывали нам, о чем и в каком духе говорить?

О. Красницкий напрасно призывает отцов к спокойствию. Страсти разгорелись. Речи становятся все смелее, нападки на живоцерковников — резче. Кажется, еще немного – и духовные отцы, засучив рукава, с Божьей помощью начнут по-бурсацки колошматить. О. Красницкий спокойно ожидает, когда утихнет буря. И, действительно, атмосфера быстро разряжается. Разгоряченные и уставшие, отцы обмахиваются платочками. Неожиданно легко, почти без возражений и единодушно, принимается резолюция, предложенная о. Красницким, которой собрание московского духовенства приветствует Великую Русскую Революцию за низвержение старого помещичьего самодержавия, одобряет главную задачу предстоящего Поместного Собора – преобразовать православную церковь соответственно с современными условиям русской государственной жизни, одобряет основное направление группы “Живая Церковь” и т.д. и т.п.

Собрание закрывается пением “Достойно есть”.

Молодые провинциальные священники обступили отца Красницкого. Один из них смущенно о чем-то совещается с его преподобием.

– За чем же дело стало, – смеется отец Красницкий, – поди к соседу и проси повенчать. Архиереи по три любовницы имели, а ты боишься благодать потерять, взяв законную жену.

Слышит это и престарелый иерей с тяжелым наперсным крестом и трясущейся не то от старости, не то от раздражения головой и, вероятно, думает о кознях антихриста”.

(Известия, 1923, 13 марта, No 50, с. 5).

В апреле прошли епархиальные собрания, избравшие 500 делегатов на Собор.

На этих съездах не было острой борьбы между обновленческими группировками. Две основные партии, “Живая Церковь” и СОДАЦ, заключили между собой соглашение: в епархиях, где церковная власть удерживалась живоцерковниками, проходили кандидаты “Живой Церкви”, там, где превалировал СОДАЦ, – проходили содацевцы. Группа “Церковное возрождение” с Антонином во главе по существу отказалась от борьбы за голоса вследствие идейной установки своего вождя, который стремился к созданию небольшого, но тесно сплоченного религиозного течения (типа секты), состоящего из пламенных, морально чистых энтузиастов.

“Мне вовсе не надо попов – пусть попы идут под юбку к живоцерковникам и содацевцам – туда им и дорога, – говорил со свойственным ему грубым юмором Антонин. – Мне надо людей, а не попов”.

Результаты выборов были, таким образом, в значительной степени предопределены: голоса на Соборе распределились почти поровну между живоцерковниками и содацевцами (при небольшом крене в сторону “Живой Церкви”).

Борьба на епархиальных съездах была напряженной: так называемые “беспартийные” (автокефалисты) храбро сражались против обновленцев и подчас переходили в наступление.

В Нижнем Новгороде “беспартийные” (“тихоновцы”, как злобно называли их обновленцы) действовали так дружно, что провалили обновленческие резолюции и не избрали на Собор ни одного обновленца. Уполномоченный ВЦУ тут же распустил съезд как контрреволюционный и самолично назначил делегатов на Собор от Нижегородской епархии.

Довольно энергично (хотя и с меньшим успехом) действовали “тихоновцы” и в других местах. В самой Москве Красницкому пришлось вести напряженную борьбу, чтобы провести своих кандидатов.

Продолжавшийся два дня, 23–24 апреля, Московский епархиальный съезд ознаменовался скандальным выступлением.

“В первый день съезда в Троицком подворье состоялось собрание тихоновцев, выступавших на съезде под маской “беспартийных”, на котором произносились черносотенные погромные речи, – писал корреспондент “Известий”, присутствовавший на съезде. – После этого собрания тихоновцы на съезде уже выступили организованно. Когда утром 24 апреля на обсуждение съезда была поставлена резолюция, выработанная группой “Живая Церковь”, тихоновцы устроили в храме Христа Спасителя, где происходил съезд, настоящую обструкцию. В течение целого дня, собрание продолжалось с 10 часов утра до 7 часов вечера, тихоновцы каждую четверть часа пели молитвы и заставляли съезд вместо обсуждения резолюции обращаться к иконостасу и молиться.

Когда дело дошло до резолюции, осуждающей Тихона за контрреволюционную деятельность, то припертые к стене тихоновцы устроили такой шум, что председателю съезда прот. Красницкому пришлось прервать заседание.

Поздним вечером обструкция кончилась тем, что тихоновцы в количестве 47 человек ушли со съезда. Громадное большинство съезда (до 250 человек) осталось в храме и огромным большинством приняло резолюцию, предложенную группой “Живая Церковь”. (Известия, 1923, 26 апреля, No91, с. 5.)

В другой статье, напечатанной в те дни в “Известиях”, содержащей интересные зарисовки, расшифровывается, каким образом было сколочено “огромное большинство”.

“В современной церкви, – говорит автор статьи “Резьба на иконостасе” И.См., – налицо все атрибуты парламента: от программы до прогрессивного блока. Церковь революционизируется. Церковь демократизируется. Выступивший на происходившем на днях епархиальном съезде Московской губернии бывший прокурор Святейшего Синода гр-н Львов так и сказал: “Церковь должна быть демократической”.

А прот. Красницкий, обращаясь к аудитории, несколько раз начинал со слова: “беспартийный”; беспартийных, кстати, на этом съезде было довольно много. В кулуарах, т.е. на ступеньках церковной лестницы и во дворе, можно было слышать густые, по-семинарски тяжеловесные слова:

– Объединение нужно, отцы, объединение.

– Необходимо, братья, согласовать все наши программы. Объединения и согласованности, кажется, все же не получилось. Перед началом одного из заседаний у входа в ВЦУ выступил мирянин, взлохмаченный, нервный и порывистый, напоминающий сектанта из Мельникова-Печерского: купальский огонек в сумасшедших фанатических глазах:

– Нельзя подвергать перемене то, что узаконено веками. В толпе зашумели. Сельские попики (широкополая шляпа, ветхий, бобриковый, цвета вороного крыла, подрясник и мешочек с хлебом в руке) смущенно переглядывались. Некоторые одобрили:

– Правильно.

Когда успокоились, мирянин продолжал:

– Согласовать церковь с социальной революцией можно постольку, поскольку революция не противоречит христианским началам.

Опять зашумели в толпе. Один из попиков, дососав ароматную трубку, сплюнул:

– Глумной он какой-то.

Другие отошли в сторону, занялись хозяйственными разговорами. Третьи, только что пришедшие, оглядывались, целовались, сердечком вытянув губы, со знакомыми, прислушивались. Оратор, наконец, успокоился. выступил новый – из священников. Его прервал вышедший на крыльцо представитель мандатной комиссии, покрутил усики, улыбнулся и широко развел руками.

– Отцы и братия, пожалуйте, пожалуйте, не задерживайте… Но “отцы и братия” расшумелись. Выкрикивали предложения. Прерывали оратора. Получилось что-то вроде многоголосной декламации, причем главная роль принадлежала отцам, а “братиям” (мирянам) много говорить не приходилось. Если “брат” приехал из деревни, он, в большинстве случаев, одет в нищую сермягу, но у него упитанное лицо и пышная борода. Если же “брат” печется о благосостоянии городского храма, он обычно носит старомодное, с бархатным воротником, пальто, сияющие калоши.

Пришлось мне поговорить с деревенским попиком. Сначала смущался, потом застенчиво потупился: “Мы все хотим нового… Только вот миряне больно жмут на нас. Взять, к примеру, проповедь. Читай так, как они хотят. То же и во всем прочем…”

Заседания происходили в смежной с приемной ВЦУ церкви. Попики, входя, истово крестились, прикладывались к кипарисово-смуглому кресту, группировались согласно убеждениям и наклонностям. В церкви встречались уже иные “миряне”: тихие “мальчики”, прозрачные синие глаза, похоронные морщинки у губ, бледнолицые “сестрицы” в скромных косыночках, несколько монашествующих, горсточка сектантского облика крестьян. Деловую часть заседания открыл митрополит Антонин – дряхлый, темнолицый, в белом библейском клобуке, с кряжистым новгородским выговором. Смысл речи: старая церковь умерла – нужна церковь новая. Ее можно создать единственным путем – революционным путем. На такой путь и встало обновленческое движение. Стоящий невдалеке от меня “брат” (угрюмые глаза и суровое лицо) крепко сжал губы и потом поморщился.

– Мда-а-а…

– Ведь и Христос, – продолжал Антонин, – действовал революционным путем, иначе Он не был бы распят.

– Договорился до дела, – поперхнулся мирянин и, поворотясь к иконе, быстро перекрестился.

– Экое богохульство, Господи…

Когда же Антонин, заканчивая, обратился к заседанию:

– Все мы должны стать друзьями Советской власти, – мирянин с несколькими друзьями направился к выходу.

Прот. Красницкий выступил с речью о текущем моменте. Он недурной, очень гладкий, очень спокойный оратор. Часть съезда встретила его возгласами: “Вы бы надели красную ризу!” Но сразу смолкли. Слушали внимательно. Попики, поглаживая волосы, перешептывались. Ну и говорун! Красницкий – безоговорочный революционер церкви. Он сказал в своей речи: “Наш живоцерковный голубь уже перелетел за Черное море”. Выступивший вслед за ним священник Боголюбов, искусно прикрывший тихоновские “заповеди” “сафьяновым переплетом” канонических правил, внес маленькую поправочку:

– Только этому голубю надо бы привязать записочку. В записочке, как объяснил Боголюбов, следовало бы написать о некотором “нестроении” в церкви, т. е. о нарушении “канонической преемственности” и просьбу к современным корсунским “святителям”: “Благословите (на предмет правомочности) Поместный Собор”. Но это в скобках.

Вернемся к Красницкому. Речь Красницкого пересыпана незнакомыми на амвоне словами: революция, Советская власть, иностранный капитал.

– Мы должны служить Советской власти. Мы – народная церковь, должны поддерживать народную власть.

В резолюции, предложенной Красницким, находится пункт, признающий Тихона контрреволюционером. Резолюция в целом вызвала массу выступлений. Многоголосная декламация повторилась в более широком размере.

– Наш съезд, – поднялся на амвон пепельно-седой, снятый с суриковского полотна священник, – не имеет права судить Тихона. Судить его будут в другом месте…

В толпе задрожала фосфорическая зыбь. Некоторые подвинулись ближе, священник взмахнул руками, трубно прогудел:

– Ведь если он будет осужден, кровь его будет на нас и на детях наших.

Зыбь перелилась волной. Волна зашумела. Плеснулась исступленно-истерическим “Христос воскресе!”

(Известия, 1923, 29 апреля, No 94, с. 4.)

В результате всех этих речей, выступлений, возражений о. Красницкому удалось, после ухода “беспартийных”, навязать съезду следующую резолюцию:

1. Предстоящий Поместный Собор должен ясно и определенно окончить двухсотлетний период подчинения церкви дворянскому самодержавию и положить начало действительной церковной свободе в условиях революционной Советской России.

2. В течение двухсот лет дворянского самодержавия религиозное чувство русского народа систематически эксплуатировалось прежним синодским и консисторским строем в определенных политических целях, и пятилетнее управление церковью патриарха Тихона имело определенную цель сохранить в церкви старый синодальный и консисторский быт в надежде восстановления павшего самодержавия.

А потому Московский епархиальный съезд духовенства и мирян постановил признать контрреволюционную политику патриарха Тихона вредной и разрушительной для церкви, повлекшей за собой великое множество жертв и со стороны духовенства, и со стороны мирян”.

(Известия, 1923, 26 апреля, No 91, с. 5.)

Членами Поместного Собора от Московской епархии были избраны: от духовенства – профессор протоиерей Попов, магистр богословия Добронравов, профессор богословия С.В.Богословский, протодиакон С.Добров, протоиереи С.Орлов, Лебедев и Цветков и псаломщик Радонежский. Из мирян В.Н.Львов, Н. К. Опарников, А.М.Коновалов, Н.С.Жемахов. Кандидатами к ним: Торопов и Мамонтов. Все избранные Москвой делегаты были членами “Живой Церкви”.

Петроград избрал содацевцев. Здесь царила полная неразбериха. С января 1923 г. Петроградской епархией правил епископ Артемий, заявивший при вступлении в должность, что он намерен организовать комиссию для объединения петроградской церкви. В комиссии должен был участвовать и епископ Николай Ярушевич. Епископ Николай, однако, не пошел в комиссию, и ничего из этой затеи не вышло.

За несколько месяцев до этого, 24 ноября 1922 г. живоцерковники попытались взять реванш. В этот день в Петроград прибыл из Москвы протоиерей В.Д.Красницкий. Выступив в Князь-Владимирском соборе с широковещательной речью, он затем развил бешеную энергию для того, чтобы восстановить в Петрограде живоцерковную организацию. Поставив дело “на широкую ногу”, он вовлек в кампанию влиятельных “друзей” с Гороховой улицы. В результате многие священники, отошедшие в сентябре от “Живой Церкви”, вернулись вновь в ее лоно. Боярский с трудом отбивал яростные атаки.

Эта смутная беспокойная зима 1922/23 годов ознаменовалась также появлением на исторической авансцене известного Н.Ф.Платонова, который затем на протяжении десятков лет был главным обновленческим лидером в Петрограде.

30 ноября 1922 г., во время очередного приезда в Питер, А.И.Введенский выступил с докладом о церковном расколе на диспуте в филармонии. Одним из самых яростных его оппонентов был Н.Ф.Платонов – настоятель Андреевского собора. Протоиерей Платонов выступил с резкими нападками на обновленческих вождей, обвиняя их в карьеризме, интриганстве, в полном отсутствии подлинного стремления к обновлению церкви. Говорил ярко и смело – ему долго и громко аплодировали.

Через три месяца Николай Платонов становится ярым живоцерковником и столь же горячо, ярко и смело защищает обновленцев. Такая стремительная метаморфоза удивила даже петроградцев, которые к тому времени уже давно отвыкли удивляться чему-либо. Впрочем, те, кто знал, что из этих трех месяцев пламенный проповедник провел полтора месяца в тюрьме на Гороховой, удивлялись гораздо меньше.

“Я по молодости лет струсил”, – сказал он сам однажды в минуту откровенности. Впрочем, такие минуты бывали у него очень редко. Платонов выступал обычно как обновленческий Савонарола – с яростным обличением старой церкви. С этого времени он становится крупнейшей фигурой в расколе – в его истории он оставил заметный след.

Николай Платонов еще на студенческой скамье обнаружил незаурядный талант, проповедуя в петербургских храмах. Он строил свои речи оригинально и смело. Впоследствии, в противоположность Введенскому, Платонов был специфически народным проповедником, – какие бы то ни было религиозные “изыски” были ему чужды: он говорил горячо и свободно (иногда на протяжении 2–3 часов), умея держать аудиторию в состоянии напряжения, однако все его проповеди были обращены к рядовому среднему слушателю. “Церковь не место для особо утонченных религиозных переживаний, – любил он говорить, – она должна давать простую, здоровую пищу”.

Следует отметить, что Платонов являлся до революции деятелем с ярко выраженной консервативной окраской: в его статьях то и дело встречаются такие словечки, как: “всемирный кагал”, “подозрительная свистопляска, поднятая мировым иудейством вокруг Бейлиса”, “либеральные шабесгои” и т. д.

В 1918 г., после революции, Платонов стяжал себе громкую известность в церковных кругах своей речью в Исаакиевском соборе на патриаршем богослужении. В этой проповеди Платонов воспевал патриаршество – тут же молодой священник был награжден камилавкой, которую он получил лично из рук патриарха Тихона. Превратившись в 1923 году из Савла в Павла (или, пожалуй, наоборот, – из Павла в Савла), василеостровский Савонарола примыкает к “Живой Церкви” и быстро усваивает ее методы: первой его задачей является завоевание для “Живой Церкви” Васильевского острова, который отличался тогда обилием храмов.

Эту задачу ему удалось разрешить довольно легко: серьезное препятствие он встретил только в одном храме – в церкви Великомученицы Екатерины, настоятелем которой был протоиерей о. Михаил Яворский. Смелый, глубоко религиозный человек и также прекрасный проповедник, отец Михаил пользовался огромным авторитетом среди народа. Он резко выступил против Платонова и в течение года отстаивал свой храм. Тут впервые проявилась новая “стратегия” Платонова: послав в Екатерининский приход своего агента, некоего Балашова, Платонов начал строчить один за другим доносы и добился ареста и высылки мужественного священника Петрограда (о. Михаил Яворский провел в заключении долгие годы и погиб в дальних лагерях во время ежовщины). Это была первая жертва Платонова – за ней последовали другие: Николай Платонов на протяжении долгих лет был одним из самых деятельных и беспощадных агентов ГПУ.

Благодаря своей энергии, административным способностям, авторитету, который он имел в широких массах, Платонов в короткий срок становится одним из самых главных лидеров обновленчества в Петрограде, уступая по своему влиянию лишь Боярскому. Эти месяцы он примыкает к группе “Живая Церковь”. Его методы, его явное ренегатство восстанавливают, однако, против него многих. Не говоря уже о старых друзьях, родная сестра публично от него отрекается и даже перестает здороваться с ним при встрече. Многие обновленцы смотрят на него с брезгливостью и отвращением. К числу таких людей относятся, между прочим, Введенский и Боярский. Этим и объясняется то, что на епархиальном съезде Платонов потерпел полный провал: его кандидатура на Собор была отклонена подавляющим большинством – Петроград послал содацевцев с Боярским.

Так или иначе, несмотря на все усилия Красницкого и Платонова, “Живая Церковь” потерпела в Петрограде полное поражение. Такой же провал постиг ее в ряде других городов.

В некоторых городах (там, где выборы происходили в сравнительно спокойной обстановке) на Собор были избраны “беспартийные”. Примером может служить Самара, от которой были выбраны два консервативных протоиерея проф. Смирнов и о. Ахматов. (Волжская коммуна, 1923, 20 апреля, No 1382.)

Следует отметить, что органы власти отнюдь не всегда оставались безучастными зрителями во время выборов на Собор. Характерный, хотя и анекдотический случай произошел в поселке Александровском Кустанайского уезда (на Урале), где в президиуме епархиального собрания появились представители Укома – Сухарев и Жихарев (Беднота, No 1511, с. 3).

В других местах представители партийных органов на собраниях не появлялись; однако их незримое присутствие ощущалось всеми и всюду.

Как бы то ни было в начале апреля Собор был избран. Он должен был состоять из 500 делегатов от 72 епархий. Кроме того, членами Собора считались 25 специалистов – богословов, по назначению ВЦУ (члены ВЦУ были на Соборе по должности, как и представители центральных комитетов обновленческих группировок “Живая Церковь”, СОДАЦ и “Союз церковного возрождения”).

На Светлой Седмице в стенах Троицкого подворья стали появляться отцы Собора. Здесь их ожидала объемистая анкета в 12 вопросов следующего содержания:

1. Отношение к Советской власти.

2. Отношение к деятельности патриарха Тихона и к его запрещению изъятия церковных ценностей.

3. Взгляд на лишение сана патриарха Тихона.

4. Не принадлежал ли к какой-либо политической партии и какой сочувствует?

5. Не был ли членом Собора в 1918 году?

6. Взгляд на деятельность Собора 1917–18 гг.

7. Не подвергался ли репрессиям со стороны патриарха.

8. Взгляд на послание патриарха Тихона в 1918 году об анафематствовании большевиков.

9. Участвовал ли в демократических союзах духовенства, просветительных кружках и проч. в дореволюционное время?

10. Является ли ныне членом какой-либо обновленческой группы?

11. Не подвергался ли наказаниям по суду за уголовное преступление и за политическое во время Советской власти?

12. Не был ли судим по делу об изъятии церковных драгоценностей? “А что скажет новый церковный Собор? – спрашивал известный антирелигиозник И.Флеровский в передовой статье “Всероссийский Собор и Тихон (Белавин)”. – Может ли он обойти молчанием работу своего предшественника, может ли он спокойно похерить все контрреволюционное прошлое церкви и просто перейти к очередным делам?

Нет, само собою разумеется, не может. В данном случае, больше чем когда-либо в другой раз, молчание означало бы знак согласия. Молчание церковного Собора о прошлой работе церкви, о преступлениях ее патриарха трудовые массы примут за одобрение патриаршей деятельности”. (Коммунар, Тула, 1923, 4 мая, No 95).

“На весенней сессии Собора вопрос о кардинальной реформе русской православной церкви, – говорил, беседуя с интервьюером “Известий” А.И.Введенский, – едва ли будет поставлен; ввиду краткости сессия займется только разрешением вопросов, так сказать, более острых, вопросов текущего момента: об отношении к Советской власти, патриарху Тихону, о создании нового административного аппарата и т.д.

Однако вопросы самой реформы церкви, конечно, если не так срочны, то не менее важны, и на них должно быть обращено внимание Собора. Современное передовое церковное сознание стоит перед несомненным расхождением догматов веры и достижений человеческого разума. Верующий человек не хочет быть слепым человеком. А между тем современное состояние церковности представляет собой невообразимый хаос, где, наряду с подлинно евангельской традицией, навалена грязная куча человеческих измышлений и суеверий. Необходимо критически пересмотреть все церковное учение. Здесь и догматика, и этика. Богослужебная реформа необходима нисколько не меньше. Часто теперешнее богослужение – всего-навсего переодетый в христианские одежды языческий магизм. Уничтожение всего этого язычества, превращение омертвленного богослужебного обряда в живой и творческий процесс – вот основа предлагаемой реформы богослужения.

Должна реформа коснуться и положения женщины в церкви. Сейчас женщина в церкви на положении парии. И идеологически, и фактически в церкви над женщиной тяготеет гнет религиозных суеверий мрачного средневековья. Уравнение женщины в религиозных правах с мужчиной – также важная часть данного вопроса.

Инициатором в вопросе о подлинной реформе церкви является руководимый мной “Союз общин древлеапостольской церкви”, поставивший своей задачей борьбу с современной буржуазной церковностью и введение в жизнь церкви подлинных, забытых всеми верующими принципов христианства, каковые особенно ярко и чисто выражены в апостольские времена.

Реформа церкви одними обновленческими группами приветствуется. Другие от всякой подлинной реформы, совершенно неожиданно, открещиваются, – такова теперешняя позиция церкви, правда, не всех ее членов.

Конечно, тихоновская церковь тоже не желает реформы: косная по психологии, реакционная политически, она реакционна и в религиозной области.

“Союз общин древлеапостольской церкви”, приобретающий с каждым днем новых приверженцев из среды церковников, уверен, однако, что никакие обоснования уже изжитого невозможны и что реформа церкви, реформа самая радикальная, неизбежна”.

(Реформа церкви и Поместный Собор. Беседа с протоиереем А.И.Введенским. – Известия, 1923, 28 апреля, No 93, с. 5).

Таким образом, Поместный Собор интересовал многих и вселял во многих большие надежды. О том, как эти надежды он оправдал, пойдет речь в следующей главе.

#Очерки_по_истории_церковной_смуты

Митрополит Евлогий (Георгиевский): «Архиепископ Волынский. Опять на родине (1919)»

Мы возвращались на родину после Успения (1919 г.), пробыв в плену 9 месяцев. Эти месяцы прошли для нас, как годы. И вот мы подплываем к русским берегам, уже видим их очертания, уже вырисовываются дома Новороссийска…

На пристани нас встречает огромная толпа. Знакомые и незнакомые: много духовенства, военные, штатские… В толпе и графиня Игнатьева, — она издали веет нам платком.

Не успели мы сойти с парохода, нас обнимают, целуют, приветствуют — встречают как воскресших из мертвых. Оказалось, прошел слух, что мы расстреляны; он добежал до Москвы, до Патриарха, о нас служили панихиды.

Под ногами родная земля… Незабываемое, непередаваемое волнующее чувство родины! Если оно чисто и светло, если не изуродовано шовинизмом, оно одно из самых высоких человеческих чувств — продолжение или расширение той же любви, которая связывает навеки с отцом, с матерью, с семьей.

После радостной встречи на пристани нас привезли в какой–то дом, где нам была приготовлена трапеза. Опять кто–то встречал, приветствовал. Среди собравшихся был и городской голова Сенько–Поповский.

Митрополит Антоний и епископ Никодим остались в Новороссийске, а я решил не задерживаться и выехал в Екатеринодар к брату. Переезд был ужасный: грязь, вонь, клопы… Я ехал в 3–м классе. С братом, который занимал в Екатеринодаре должность члена Окружного суда, я уже давно потерял всякую связь и даже не знал его адреса, поэтому по прибытии в Екатеринодар я направился в архиерейский дом.

Во главе епархии стоял епископ Иоанн. Прежде он был викарием Ставропольского архиепископа Агафодора; теперь Кубань была выделена в особую епархию и преосвященный Иоанн именовался епископом Кубанским и Екатеринодарским.

Владыку я не застал (он куда–то уехал). Архиерейский келейник, бравый казак–кубанец, весьма заботливо устроил мне ночлег, уложив в архиерейскую кровать. Наутро я расспросил о брате (местожительство его было известно), кто–то побежал оповестить его о моем приезде, — и наша встреча состоялась. В тот же день я переехал к брату. Он жил в хорошей квартире и отлично меня устроил.

Я узнал, что с братом стряслась беда. Екатеринодар в период гражданской войны переходил из рук в руки: то красные завладевали городом, то — белые. В первый свой приход большевики потребовали, чтобы Окружной суд свою деятельность продолжал, но ведать делами должны были только два представителя судейской корпорации, остальные увольнялись. Корпорация собралась, бросили жребий — и моему брату (и еще одному члену суда) выпало на долю вершить делами Окружного суда при большевиках. Когда пришли белые, брата притянули к ответу: на каком основании он работал во время оккупации города красными? Военный суд отрешил его от должности; впоследствии уладилось, но тень на него все же была наброшена.

У брата я гостил, отдыхая от всего пережитого. Читал беллетристику: Андреева, Куприна… гулял по Екатеринодару. Какой богатейший край — Кубань! Какое изобилие! Горы овощей, фруктов… Нет, кажется, жителя, который бы в эту пору года не нес с базара себе на завтрак огромного арбуза… Под городом поля подсолнечников — целые десятины желтых шапок! Совсем как в Голландии поля гиацинтов.

Отдохнув немного, я стал подумывать о дальнейшей работе. Мне захотелось установить связь с церковно–административным центром юга. Высшее Церковное управление под председательством Донского и Новочеркасского архиепископа Митрофана находилось в Новочеркасске. Туда я и направился, но по пути заехал в Ростов–на–Дону, который находится от Новочеркасска в полутора часах езды.

Ростов, большой торговый центр всей Донской области, был теперь и центром административным. Здесь скопились все новые правительственные учреждения, а также съехалось и немало беженцев из Великороссии. На вокзале меня встречала толпа знакомых, среди них один холмский священник, о.Симеон Калеин, радостно, со слезами, приветствовал меня.

Я остановился в доме протоиерея Молчанова, моего земляка–туляка, — пожилого семейного священника. Его семья — старушка матушка и взрослые дочери — просили меня у них обосноваться. Я на время остался в Ростове, а в Новочеркасске бывал лишь наездами. В это время митрополит Антоний и епископ Никодим были тоже в Ростове. Поначалу нас чествовало местное общество: купцы, профессора, общественные деятели угощали нас завтраками, обедами, устраивали в честь нас приемы в клубах; щедрое купечество, приметив мою невзрачную одежду, посылало мне пакеты с деньгами… — словом, город встретил нас тепло, радушно.

Ростов–на–Дону входил в состав Екатеринославской епархии; теперь же образовалась самостоятельная Ростовская и Таганрогская епархия, и во главе ее поставили преосвященного Арсения (Смоленец). Он имел пребывание в Таганроге, там же находилась в это время и ставка Деникина. Владыка Арсений пригласил меня к себе, и я некоторое время погостил у него; туда же приехал и митрополит Антоний, и мы с ним вдвоем были с визитом у Деникина. Наши дела шли тогда хорошо: линия фронта продвинулась до Орла.

Митрополит Антоний и епископ Никодим наводили справки, как бы им пробраться в Киев. Долго Киев переходил из рук в руки, теперь же пришла от туда весть, что им вновь завладели белые, — и митрополит Антоний и епископ Никодим поспешили уехать. А я остался: Житомир все еще был во власти большевиков.

Я часто служил в городском соборе. Помню, 8 сентября, в день Рождества Богородицы, я служил в старом соборе, а 14 сентября, в Воздвижение Животворящего Креста, — в новом. Я произносил горячие проповеди перед огромной толпой молящихся, состоявшей сплошь из военных. Дело в том, что наблюдались уже признаки развала: офицеры с сестрами милосердия кутили на вокзалах, лилось вино, множество офицеров бездельничало, уклоняясь от отправки на фронт, замечалась расхлябанность дисциплины… И одновременно среди этой разрухи сколько было проявлено жертвенности, патриотического воодушевления некоторыми юными добровольцами, мальчиками–подростками, учениками средних школ!

Бичом и фронта и тыла был в те дни сыпной тиф. Покойников едва успевали хоронить. Мне случалось служить панихиду на братской могиле. Трупов наложили полный ров, а тщательно не засыпали. Трупный запах ощущался очень сильно.

Однажды на вокзале я увидал солдат, пленных большевиков. Я подошел и спросил их: «Что вы, братцы, — большевики?» — «Да какие мы большевики…» — был ответ. И верно, стоило на них только посмотреть — бессознательное стадо; куда погонят, туда и пойдет. Часть пленных расстреливали, другая — вливалась в белые войска и стреляла в красных. Тяжелое впечатление произвели на меня пленные большевики…

Я был приглашен участвовать в заседаниях Высшего Церковного управления. В одном из заседаний судили архиепископа Екатеринославского Агапита (Вишневского). Он встречал Петлюру в Киеве. Архиепископ Агапит был инспектором Полтавской семинарии в то время, когда Петлюра в ней учился. Из семинарии Петлюру выгнали за какой–то неблаговидный поступок. Когда Петлюра въехал в Киев, архиепископ Агапит встретил его льстивой речью, приветствуя его как «героя» и «освободителя». «Мы с вами давно знакомы…» — между прочим напомнил он. Петлюра промолчал. Потом архиепископ Агапит повел резко украинскую линию. За этот уклон теперь Высшее Церковное управление его и судило. Был поднят вопрос: оставить его на кафедре или уволить? Решили уволить на покой. На его место назначили донского викария епископа Аксайского Гермогена. Однако политические события развернулись так, что он не мог добраться до своей кафедры.

Дальнейшая моя работа в Высшем Церковном управлении свелась к порученной мне ревизии Кубанской епархии. Преосвященный Иоанн, слабый и беспомощный человек, в столь трудное и бурное революционное время наладить управление своей епархии не сумел. В епархиальных делах был хаос, в консистории с ним мало считались, в архиерейском доме командовал архиерейский келейник, простой мужик–казак, о котором я уже упоминал. Он допускал к архиерею только того, кого сам хотел допустить, а других посетителей бесцеремонно выпроваживал. Развал в управлении епархией дошел до крайнего предела, когда священник Калабухов вошел в «самостийную» кубанскую организацию, снял рясу, нарядился в черкеску с кинжалом за поясом и в таком виде представлялся епископу… Владыка Иоанн все это видел, но ничего не делал для того, чтобы его образумить, и не запретил ему даже священнослужения. Я произвел ревизию и представил Высшему Церковному управлению обстоятельный доклад. В нем, вне всяких личных счетов, я изобразил живую, правдивую картину того, что в Кубанской епархии происходило. Собранный фактический материал предрешил суждение Высшего управления об епископе Иоанне. Он давал объяснения, но они оправдать его не могли, — и он был уволен. В состав Высшего Церковного управления входили кроме епископов протопресвитер Г.И.Шавельский и профессор Петербургской Духовной Академии протоирей А.П.Рождественский. Епископ Иоанн уехал в какой–то монастырь и вскоре там умер.

После ревизии делать мне было нечего. Мой знакомый холмский священник пригласил меня к себе в Старочеркасск — старое гнездо донского казачества, его древний исторический центр. Я приглашением охотно воспользовался; мне не хотелось дольше стеснять моих гостеприимных хозяев — о.Молчанова и его милую семью.

Старочеркасск — своеобразный городок: все дома его построены на сваях, чтобы весной, в разлив Дона, вода не заливала жилых помещений. После разлива на берегах остается множество рыбы, которую вылавливают голыми руками. Рассказывают, что в одну хату казака заплыл огромный сом, который ударом хвоста по голове убил старика–хозяина. В городе — старый собор, в котором много церковных ценностей, захваченных когда–то казаками в виде военной добычи: священные сосуды, иконы и проч. Даже сейчас, в трудное время, чувствовалось, что население городка ни в чем не нуждается. Раздолье, богатство, изобилие, доступность земных благ… — вот мое впечатление об этом маленьком казачьем городе. Смотрю, стоит на мосту старичок и вылавливает простым черпаком рыбу. Съездил на хутор к казакам посмотреть, как они живут, — и удивился: живет простой казак, как помещик, яств полный стол; в хозяйстве, видимо, всего вдоволь.

Тут подошел вскоре годовой казачий праздник завоевания Азова («Азовское сидение»). Была панихида, а потом смотр казакам. Приехал атаман А.П.Богаевский, сказал горячую обличительную речь, обвиняя казаков в бездействии, в равнодушии к тому, что происходит на фронте. «Вы тут сидите беспечно, а там солдаты наши голые, разутые, раздетые… Зима надвигается… Недаром большевики злорадствуют: «Скоро придет наш новый союзник — зима!» Действительно, несмотря на богатство казачьей жизни, в атмосфере ее уже чувствовалось разложение.

Меня потянуло на Волынь. Я узнал, что председательница «Белого Креста» госпожа Митрофанова, жена ректора Варшавского университета, эвакуированная со своей организацией в Ростов, снаряжает госпиталь в Киев, освобожденный от большевиков. Я решил воспользоваться удобным случаем и добраться до Киева, оттуда я хотел попытаться проникнуть на Волынь. Председательница с удовольствием откликнулась на мою просьбу, мне оставалось лишь перебраться в один из двух–трех вагонов–теплушек ее подвижного госпиталя. Обстановка больничная, и в том же вагоне доктор и сестры. В дорогу надо было запастись провиантом. Мои добрые знакомые снабдили меня большим количеством сушеной рыбы, — и я сам потащил свою кладь на вокзал. Сижу в вагоне день, два… мы не двигаемся. Комендант, сын холмского священника, хмурится: «Трудно вам будет в пути, владыка, — всюду непорядки, банды… не могу пустить поезда; может быть, наши дела на фронте окрепнут, тогда пущу». А на третий день уже решительно: «Я против того, чтобы вы ехали». И вот я опять тащусь с вещами к о.Молчанову. Опасения коменданта были основательны: поезд подвергся нападению, и много пассажиров было перебито.

Что ж делать дальше? Я сижу в Ростове и жду. На фронте роковой перелом: началось стремительное отступление наших войск. В эти дни у меня разболелись ноги, вновь обнаружилось воспаление вен, и я по совету профессора Варшавского университета Никольского лег в клинику. Ростовские клиники, выстроенные купцами–благотворителями, были прекрасно оборудованы. Я пробыл там недолго и мне стало лучше. Священник, обслуживавший клинику, был кладбищенский и жил рядом с клиникой на кладбище. Он пригласил меня к себе. Я с радостью его приглашением воспользовался, чтобы не обременять собою о.Молчанова.

Наступил конец ноября. Наши войска откатились уже до Харькова Там начался «пир во время чумы». Май–Маевский устраивал вакханалии, дикие кутежи… Слухи о безобразном его поведении распространились по армии. Атмосфера сгущалась. Я узнал что Киев взят; что митрополит Антоний с духовенством проследовал через Ростов в Екатеринодар и ему поручено возглавлять Кубанскую епархию.

Большевики все ближе и ближе… Казаки стали изменять. На фронте не хватало продовольствия, население голодало тоже. Началось массовое дезертирство. Надвигалась анархия…

Генерал Тихменев, заведующий движением, предупредил меня, что мне пора уезжать. Он дал мне отдельный вагон (на вагоне была надпись, что вагон предоставлен мне) и разрешил набрать спутников по моему усмотрению. Прослышав об этом, знакомые и незнакомые стали умолять меня пустить их в мой вагон. Через два–три дня он был набит битком. Военные и штатские, дамы, дети… В числе пассажиров был епископ Гавриил Челябинский. Стоим–стоим на запасном пути, — нас не прицепляют. Среди железнодорожных рабочих уже чувствовалось коммунистическое настроение — ожидание прихода большевиков. Начальник станции бессильно разводил руками; рабочие бездельничали, соглашаясь работать только за взятки. Нам пришлось делать сборы среди пассажиров и давать взятки сцепщикам, смазчикам, кондукторам… В вагоне мы прожили дней восемь. Сели 2 декабря, а двинулись 10–11 декабря. Ехали медленно, с длительными, зачастую не предусмотренными, остановками. Тащились больше суток до Екатеринодара, тогда как обычно туда часов семь–восемь езды. Всюду на станциях толпы солдат с винтовками и без винтовок — отряды в беспорядке отступающей нашей армии… Тучи беженцев; среди них случалось встречать своих знакомых — словом, общая картина разложения…

Екатеринодар… Город превратился в большой военный лагерь. На улицах, на вокзале — всюду военные. И со всех концов к городу наплывают все новые и новые эвакуированные войсковые части, учреждения и беженцы.

Гражданская власть образовала «самостийное» Кубанское управление, даже наставила на границах Кубани таможенные рогатки. В правительстве сочетались два течения: «самостийный» кубанский шовинизм с социализмом левого направления. Но все же оно было умеренным по сравнению с крайним «самостийным» течением казака Быча, священника Калабухова… Генерал Покровский, один из генералов Врангеля, арестовал главарей этой шайки, повесил Калабухова и не позволил снимать повешенного. Это вызвало среди населения большое негодование. Казненного стали считать мучеником, бабы со слезами целовали ему ноги, причитая: «Батюшка!., батюшка!..»

Первое впечатление от Екатеринодара было у меня очень тягостное. Я направился к брату, а потом прошел в архиерейский дом. Тут помещалось Кубанское Епархиальное управление во главе с митрополитом Антонием. В доме — точно ярмарка. Архиереи, монахи, священники… Среди собратьев встретил епископа Гавриила Челябинского, архиепископа Георгия Минского, епископа Митрофана, епископа Аполлинария… и много других. Все обменивались впечатлениями и обсуждали тревожный вопрос: что же будет дальше?

Однажды зашел я в архиерейский дом, сидим мы, раздумываем о положении дел, — и вдруг входит старик, в мещанской чуйке, в шапке, изнуренный, измученный, по виду странник, — и мы в изумлении узнаем в нем… бывшего Петербургского митрополита Питирима. Оказывается, он был сослан в Успенский монастырь, на Кавказе, на горе Бештау. Когда началась эвакуация, он бросился к нам. И теперь, дрожа от волнения, психически потрясенный, он униженно молил нас о помощи: «Не оставляйте, не бросайте меня…» — «Не беспокойтесь, не волнуйтесь, мы не оставим вас…» — сказал я. «Отдохните у меня…» — предложил митрополит Антоний. Неожиданной встречей я был потрясен. Помню митрополита Питирима в митрополичьих покоях… Как он домогался этого высокого поста! Как старался снискать расположение Распутина, несомненно в душе его презирая! Эта встреча осталась в моей памяти ярким примером тщеты земного величия…

В тревожном, гнетущем настроении встретили мы праздник Рождества Христова. И какой мог быть для нас «праздник»! Все на перепутьи, все в тревоге, в неизвестности за завтрашний день… Я служил в военном соборе, митрополит Антоний — в городском.

Тяжкие дни… Внешне мне жилось у брата неплохо, куда лучше, чем другим архиереям, которые, кое–как пристроившись, жили на бивуаках, но душевное мое состояние было подавленное. Вставал вопрос о дальнейшей эвакуации. Надо было хлопотать о заграничном паспорте, о вагоне.

Кубанское правительство выдало мне паспорт без затруднений. Меня спросили, куда я хочу ехать. Я указал Грецию (мне хотелось эвакуироваться в православную страну). С вагоном было труднее, но в конце концов и его нам, архиереям, предоставили — «Ноев ковчег», в котором мы двинулись в Новороссийск, в день Нового года.

Под Новый год я служил, потом встретил праздник у брата, грустно, не празднично. В день Нового года был в церкви, поздравил митрополита Антония и стал готовиться к отъезду. Митрополита Питирима взять с собой не удалось: он заболел, ехать с нами доктор ему не разрешил. Мы оставили его на попечение митрополита Антония, которому власти обеспечили в случае опасности своевременную эвакуацию. Митрополит Питирим проболел с месяц и умер.

Выехали мы из Екатеринодара 1 января в полночь. Шли на станцию в темноте, в проливной дождь, по глубоким лужам, зачерпывая калошами воду, путаясь в длинных рясах. На вокзале темень: освещения почти никакого. На платформах сутолока: солдаты, беженцы, поклажа… С трудом в темноте и сумятице разыскали наш салон–вагон. Вошли, — весь он уже битком набит. Тут и духовенство, и военные, и штатские, и дамы… В салоне чемоданы наложены горой. Тесно. Среди пассажиров в те дни встречались и больные. Сыпняк косил людей беспощадно. Так было и в нашем вагоне. С вечера зашел в наше купе член Государственной думы Кадыгробов: в карманах насованы бутылки удельного красного вина. «Вот, владыки, вам вина…» — предложил он. Было холодно, сыро, и мы с удовольствием вместе выпили бутылку. Он жаловался на головную боль, на ощущение общего недомогания. А наутро узнаем: его в сыпняке вынесли из вагона…

В Новороссийск мы прибыли утром. Нас предупредили еще в пути, что в городе свирепствует сыпной тиф, что все свободные помещения забиты больными. Нам, архиереям, пришлось жить в вагоне. Нас отцепили и задвинули далеко от станции на запасной путь. Тут мы и поселились. Еды у нас не было, денег в обрез, от города далеко, а если и надо было там побывать, приходилось ходить пешком. Надо мной сжалился Сенько–Поповский (теперь он был губернатором) и предложил мне переехать к нему в квартиру, в свободную комнату. Я предложению обрадовался. У него было сухо, тепло; я опять очутился в человеческих условиях. Вместе со мною в квартире Сенько–Поповского жил заведующий лазаретом Красного Креста В.Д.Евреинов. Спутники же мои две недели прожили в вагоне. Дул норд–ост, вагон не топили. Они очень страдали от холода. Епископ Гавриил Челябинский, пробираясь ночью к вагону, попал в нефтяную цистерну и погрузился в нефть по грудь. Железнодорожные рабочие с трудом его вытащили. Ряса промокла, переодеться не во что, в вагоне стужа… К счастью, удалось потом его пристроить в одном церковном доме; там ему отвели в передней уголок, где на сундуке он и спал.

Я познакомился с местным архиереем, преосвященным Сергием Черноморским и Новороссийским, и по его приглашению служил на Крещенье в городском соборе.

Новороссийск представлял сплошной лазарет. В больницах и госпиталях не знали, куда девать больных. Мне довелось посетить одну из больниц.

Епископ Сергий (Лавров), начальник Урмийской миссии, человек неуравновешенный, под влиянием революционных настроений объявил себя принадлежащим к Англиканской Церкви. Его от Православной Церкви отлучили. Во время моего пребывания в Екатеринодаре до Высшего Церковного управления дошли сведения, что он раскаивается, и мы тогда же его воссоединили. Теперь я узнал, что он лежит в сыпном тифе, в одной из больниц для сыпнотифозных. Туда я и направился, чтобы сообщить ему о восстановлении его общения с Православною Церковью и принести некоторое денежное пособие. Трудно себе представить тяжелую картину, которую я увидел… Больные лежали и на койках, и под койками, и в проходах. Стоны, бред… И тут же две сестрички милосердия щебечут о чем–то у себя в комнате. Кругом вопли «Воды!.. воды!.. жажду!..», а сестры равнодушно санитару: «Иван, дай воды!» — и продолжают прерванный щебет. Я был возмущен. Разыскивая епископа Сергия, я случайно натолкнулся на больного члена Государственной думы Антонова: лежит в жару, весь красный… Наконец я отыскал преосвященного Сергия. Когда–то он был красивый, а теперь и не узнать: лицо искаженное, измученное, глаза мутные, губы иссохшие…

– Мой приход — весть, что вы воссоединены, — сказал я.

– Благодарю Бога за болезнь, — зашептал он, — теперь я все понял… Как мелко, глупо то, чего я домогался…

Я посидел с ним недолго — и простился. Засиживаться среди сыпных я побоялся.

Вскоре после этого я встретил на улице князя Ев.Ник.Трубецкого. Он стал уговаривать меня ехать в Сербию. «Повезем туда нашу русскую культуру…» На другой день он заболел сыпным тифом и умер.

Умер в те дни от сыпняка и Пуришкевич. Я его отпевал.

Потом дошел до меня слух, что от паралича сердца скончался в маленьком новороссийском монастырьке архиепископ Алексей Дородицын. Епископ Сергий, человек мало распорядительный, относительно погребения никаких приказаний не дал, и труп в одном белье пролежал дня три в сарае. Я сказал об этом владыке Сергию и предложил ему поручить мне отпевание. Он с радостью согласился.

К назначенному часу я с диаконом прибыл в кладбищенскую церковь. На кладбище пришлось идти пешком. Вхожу в церковь, — служат молебен, толпятся богомольцы, а гроба нет. Спрашиваю: «Где гроб?» Никто не знает. Кладбищенский батюшка пригласил меня зайти к нему в домик, обогреться, выпить чаю, пока он будет наводить справки. Выяснилось, что тело привезут, но надо подождать. Жду–жду… покойника все не привозят. Наконец показались дроги в одну лошадь, на них огромный гроб, на гробе сидит возница; за дрогами идут два–три монаха. Я вышел встретить жалкую процессию. Огромный гроб был так тяжел, что его едва–едва смогли поднять. В церкви открыли крышку… — архиепископ Алексей лежал неубранный, в старом подряснике, в епитрахили. Благодаря морозу разложение еще не наступило. Отпевать пришлось не так, как обычно отпевают архиереев, хоть я и старался, по мере возможности, вычитать все, что по чину погребения в таких случаях полагается. После отпевания спрашиваю: «Где могила?» Оказывается, — на краю кладбища в заросли кустов. Мы долго пробирались по сугробам, увязая в снегу… — Погребение архиепископа Алексея, как и судьба митрополита Питирима, показало мне всю тщету честолюбия, властолюбия…

Одновременно с этими событиями мне приходилось хлопотать о переезде в Грецию. Паспорт у меня был, но как до Греции добраться? Когда я обращался за разъяснениями к нашим военным властям, они отсылали меня в греческое консульство. Вхожу как–то раз в дом, где помещались иностранные консульства, встречает меня сербский представитель и говорит: «Да что вам ехать в Грецию? поезжайте к нам! Мы будем счастливы, мы примем вас с распростертыми объятиями… Россия столько для нас сделала, мы рады хоть чем–нибудь ей отплатить…» Незадолго до этой встречи я получил письмо от графа В.Бобринского, который мне писал, что встречен в Сербии радушно. Предложение сербского представителя, сделанное в столь любезной форме, мне понравилось, и я тут же дал ему согласие. «И отлично, — сказал он, — дайте мне только поскорее список архиереев». Мои спутники, епископы, узнав о проекте ехать в Сербию, предложению тоже обрадовались.

Для перевозки русских беженцев был зафрахтован старенький грузовой пароход «Иртыш».

Сели мы на этот пароход 16 января. Главной персоной среди отъезжающих был Сергей Николаевич Смирнов, управляющий делами князя Иоанна Константиновича, женатого на сербской королевне Елене Петровне. Ему с семьей и еще нескольким лицам были отведены каюты. Нам, архиереям, предоставили уголок в трюмном помещении; там мы потом и расположились на полу, покрытом брезентом… Когда все пассажиры оказались в сборе, я как старший из архиереев служил молебен. Обходя палубы после молебна с кроплением, я оступился и чуть не провалился в открытый трюм; матросы меня поддержали. Перед отходом парохода ко мне бросилась М.Л.Маклакова, провожавшая своего сына Ю.Н., и просила взять его под свое покровительство. Среди отъезжающих оказался и князь Жевахов. С нами ехали Евреинов с лазаретом Красного Креста, Казем–Бек, граф М.Л.Толстой и др.

Когда мы отвалили от пристани и берега начали удаляться, — на душе стало бесконечно грустно… Но самые грустные минуты были впереди. Мы обогнули Крым с остановками в Феодосии, в Ялте: к нам еще подсели беженцы. И вот пароход повернул и стал держать курс в открытое море на юго–запад. За нами виднелся Крым, белый, зимний, весь в снегу, точно в саване. Потом родные берега исчезли… Вокруг лишь беспредельное, взволнованное море, а над нами — небо…

#Путь_моей_жизни

А. Левитин, В. Шавров: «Переломанные позвонки»

Распалась связь времен,

Зачем же я связать ее рожден? Эти слова принца Датского люди повторяют всегда в переломные эпохи, когда нежданно рушатся вековые устои, – и хочется судорожно ухватиться за падающие бревна и связать, починить разрушенное ураганом…

Век мой, зверь мой,

Кто сумеет заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеить

Двух столетий позвонки, –

писал в 1922 году замечательный поэт Осип Мандельштам.

Если исключить из стихов Мандельштама притяжательное местоимение (свою кровь обновленцы берегли), то раскол представлял собою такую попытку – склеить переломанные революцией позвонки двух столетий (вместе крови употреблялась красная краска). Правы ли они были?

«Нет», – ответим мы.

«Нет, – подхватят атеисты, – нет, то, что умерло, того не воскресишь», – и тоже ошибутся, потому что истина не может ни умереть, ни устареть. Но именно поэтому ее нельзя поддерживать политическими сделками и компромиссами.

«Я с трудом понимаю, чего они хотят», – сказал (как нам передавали) недавно один из читателей этой работы.

Отвечаем: мы хотим, чтобы люди всегда и во все времена искали Истину – Правду потому, что только Правда дает жизнь и насыщает, все остальное есть отрава, трупный яд. Мы преклоняемся перед теми обновленцами, которые искали Истину, то к ней приближаясь, то удаляясь от нее. Мы презираем тех из них, кто искал сделок, компромиссов, политических выгод. (Увы! это иной раз были одни и те же лица!)

Мы восхищаемся, когда христиане соединяются во имя борьбы за истину (такое соединение возможно и даже необходимо). Мы презираем тех христиан, которые пресмыкаются перед коммунистами только потому, что они завоевали власть.

Союз христиан с социалистами может быть лишь свободным, идейным, не вынужденным обстоятельствами, при наличии доброй воли с обеих сторон, и Истина должна быть превыше всего. В любом случае христианин не может пользоваться нечистоплотными, коварными, жестокими методами – иначе он не христианин. Но большинство людей, примкнувших к расколу в 1922 году, меньше всего думали об Истине, – они думали о том, чтоб чинить «переломанные позвонки» – отсюда тот вечный кисло-сладкий, тухлый привкус пошлости, который примешивается ко всем речам и декларациям обновленческих деятелей.

Особый интерес представляет в этом смысле провинциальный раскол. Провинция в карикатурном виде повторяла то, что происходило в Петрограде и Москве.

Вот перед нами город Калуга. Местный епископ Феофан Туляков в июне признал ВЦУ и возглавил новое Епархиальное управление, в котором главную роль играл живоцерковный протоиерей Некрасов. 29 августа 1922 года, после съезда «Живой Церкви» и протестов Антонина, епископ объявил о неканоничности ВЦУ – и здесь возникла автокефалия.

О дальнейшем ходе событий пусть расскажут сами живоцерковники – передаем слово о. Некрасову.

Вот перед нами его статья «Из церковной жизни нашего города», подписанная «Епархиальное управление» и напечатанная в местной газете 9 сентября 1922 года.

«Ну а вы, близорукие собратья-иереи? – обращается почтенный пастырь к калужскому духовенству. – Не за ваши ли права ратует Высшее Церковное Управление, не вас ли хочет «Живая Церковь» освободить из-под векового гнета «князей церкви»? Забыли, что ли, вы, как ваших прадедов по капризу епископов пороли в архиерейских управлениях, как ваших отцов публично ставил на колени епископ Григорий, как вас самих архиерей Георгий величал ослами и дураками? А вы опять в этот хомут лезете. Видно, кто уж холопом родился, тому господином не быть. Одумайтесь, близорукие. Ведь мы переживаем единственный исторический момент – другой, может быть, и не наступит.

Заканчивая настоящее сообщение, мы хотели бы остановить внимание широкой публики на одном досадном для нас совпадении обстоятельств.

29 августа было собрание священников для информирования их о работах Московского Синода, а в ночь на 2 сентября были произведены следственною властью обыски и аресты у епископа и некоторых священников. Феофановские «лампадки» сейчас же приписали эти аресты проискам священников, не подписавших протест (против «Живой Церкви»). И теперь с легкой руки этих кликуш о том же трубит весь город и нас ругают на все корки.

Положим, что по пословице «Брань на вороту не виснет», – но, друзья, будьте хоть капельку логичны. «После того не значит причина того», – гласит элементарное логическое правило… Стыдно, друзья, руководствоваться бабьей логикой каких-то психопаток». (Калужская коммуна, 1922, 9 сентября, №203, с.2–3)

Мы здесь ставим точку, так как рядом с этими бессмертными по своей пошлости строками любой комментарий был бы слишком бледен…

Столь же шумно и нескладно, со скандалами и подтасовками, прокатился раскол и по другим градам и весям земли русской.

Вот перед нами город Харьков – юридическая столица Украины, на самом же деле в то время (по культуре и жизненному укладу) типичный русский губернский университетский город.

Здесь, как мы говорили выше, возник еще в 1921 году «раскол до раскола». Его представителем был Лебедянский иерей Константин Смирнов – один из самых оригинальных и причудливых людей, которых имело когда-либо в своих рядах русское духовенство. Будучи магистром философии, обладая критическим и пытливым умом, О.Константин считал себя учеником и последователем знаменитого богослова М.М.Тареева. Сидя в своем Лебедянском кабинете, о. Константин исписывал горы бумаги, производя (вслед за своим учителем), настоящую революцию в богословии, – чего, разумеется, никто не замечал. Больший эффект производили его литургические реформы, о которых мы говорили выше и за которые он попал под запрещение в священнослужении. К сожалению, по страстности своего характера наш богослов, иной раз сходя с заоблачных высот философии, употреблял такие приемы, от которых содрогнулся бы его учитель М.М.Тареев. Считая почему-то главным виновником своих злоключений Харьковского кафедрального протоиерея о. Тимофея Буткевича (известного сектоведа и духовного писателя), о. Константин обрушивал на него каскады самого язвительного красноречия, обличая его, наряду с другими грехами, в… табакокурении.

В мае состоялась встреча Лебедянского Савонаролы с архиепископом Нафанаилом, при которой присутствовал о. Тимофей Буткевич. Беседа началась со следующего диалога:

«О. Смирнов. Мы не хотим говорить в присутствии этого нечестного человека.

Архиепископ. Спокойнее, спокойнее…

Смирнов (волнуясь). Владыко, пусть выйдет отсюда этот мерзавец.

Архиепископ. Не трогайте старика.

Смирнов. Владыко, я не могу говорить в присутствии этого взяточника, пьяницы и мерзавца. (Буткевич, не вынеся таких комплиментов, уходит)». (Коммунист, Харьков, 1922, 1 июня. Впоследствии было перепечатано в «Известиях».)

К.Смирнов, однако, отказался признать ВЦУ, поэтому в первые же месяцы раскола он был оттеснен на задний план. Заправилой «церковной реформы» стал некий мирянин, никому дотоле не известный «гражданин Захаржевский», который был назначен (Бог знает почему) уполномоченным ВЦУ по Харьковской области. После того как ему удалось привлечь на свою сторону прот. Красовского и еще несколько человек из местного духовенства, образовалось местное «епархиальное управление», отстранившее от власти архиепископа, который вскоре (вместе со всей верхушкой харьковского духовенства) был арестован и предан суду «за контрреволюцию».

Затем Харьков был осчастливлен радостным известием: ВЦУ назначило в Харьков нового архиерея – живоцерковного трибуна прот. Алексия Дьяконова, одного из главных оруженосцев Красницкого, выступавшего на съезде группы «Живая Церковь» с докладом «О контрреволюционности черного епископата».

В Благовещенском соборе, захваченном живоцерковниками, прославляли первого «революционного» харьковского владыку. Проповедники -«живисты» неистовствовали, превознося революционную доблесть смелого борца за обновление церкви.

И вдруг… Вдруг грянул гром среди ясного неба: в местной газете «Коммунист» появилась небольшая заметочка о. К.Смирнова: «Один из признавших справедливость завоеваний социальной революции». Вся эта заметка представляла собой лишь выдержку из статьи священника А.Дьяконова, написанной «революционным владыкой» за семь лет до этого (Миссионерское обозрение, 1915, январь, с. 135–146).

Эти строки, написанные за два года до революции одним из героев «Живой Церкви», действительно, так колоритны, что мы не можем удержаться от искушения привести их здесь.

В статье под заглавием «Победа духа» будущий борец за церковную революцию, а тогда костромской епархиальный миссионер, делился с читателями своими «предвидениями будущего», которое рисовалось ему в следующем виде:

«…наша воскресшая молодежь скажет: Прочь, прочь от нас, коварство, злоба!

Одни лишь русские душой,

Монарху верные до гроба,

Возвысьте с нами голос свой… Смотрите и умилитесь: Русь идет, Русь святая, Русь великая в своих заветах! Встали во всем своем историческом значении слова старого гимна:

Три для русского святыни

На земле бывали встарь;

Будут вечно, как и ныне,

Бог, отечество и царь».

(Коммунист, 1922, 13 сентября, №209, с. 3).

Харьковские живоцерковники во главе с «гражданином Захаржевским» лишились дара речи от столь вдохновенных провидений «революционного пророка».

Между тем о.Смирнов, не давая опомниться противнику, нанес новый сокрушительный удар.

В том же номере газеты появилась следующая декларация новой церковной группы.

«Находя, что в церковно-обновленческом движении, выступающем под флагом «Живой Церкви», нет никакого:

1) ни действительного обновления,

2) ни необходимо обуславливающего его покаяния в своих исторических грехах со стороны белого духовенства, главным образом и уронившего престиж церкви,

3) ни сознания необходимости самого широкого распространения просвещения среди народа, заботы и даже речи о том,

4) ни действительного церковного демократизма с надлежащим привлечением к делу церковного обновления мирян на началах истинно церковной соборности, а есть лишь:

1) сведение чисто сословных счетов белого духовенства с черным, со сваливанием всего с больной головы на здоровую и исканием сучка в глазу брата своего,

2) порыв зависти, честолюбия, властолюбия и деспотизма белых батюшек, нисколько в этом не уступающих черному епископату,

3) стремление белого духовенства к еще большей вольготности жития, угождению плоти и омирщению,

4) еще больше, чем прежде, попрание церковных канонов, принципа соборности и избирательных прав церкви с введением взамен того деспотического олигархизма и держимордства, группа духовенства и мирян во главе с магистром философии свящ. К.Смирновым образовали новую группу со своим, уже утвержденным, уставом». (Там же.)

Вскоре по Харькову пронеслась новая сенсация: «Савонарола примирился с папой». В сентябре священник Смирнов посетил содержащегося в местной тюрьме преосвященного Нафанаила, архиепископа Харьковского и Ахтырского (он был приговорен к незначительному сроку заключения), принес ему покаяние и получил от него разрешение от запрещения в священнослужении.

Таким образом, в Харькове во главе автокефалии неожиданно встал один из самых непримиримых раскольников.

18 сентября 1922 года в Троицкой церкви состоялось собрание автокефалистов, на котором была избрана «инициативная группа» из 5 священников во главе со К.Смирновым. Троицкая церковь стала цитаделью «харьковской церкви», которая здесь называлась «свободной». Как и в Петрограде, верующий народ хлынул в объятия автокефалии – «Живая Церковь» сразу очутилась на грани катастрофы. Буквально сразу же началось «бегство с тонущего корабля», о чем свидетельствует следующее любопытное письмо.

«Прошу поместить в вашей газете следующее, – писал в газету «Коммунист» один из местных корифеев «Живой Церкви». – Расходясь с харьковским комитетом группы «Живая Церковь» принципиально во взглядах на сущность и основные вопросы церковной реформы и не соглашаясь с тактикой комитета в отношении инакомыслящих, я в заседании комитета вечером 15 сентября с.г. сложил с себя звание члена Харьковского епархиального управления и товарища председателя харьковского комитета группы «Живая Церковь» и вышел из состава комитета и группы. Слюсенко (Коммунист, 1922, 17 сентября, №213, с.З).

Руководители «Живой Церкви», экстренно собрав свои силы, решили дать отпор. 21 сентября в Благовещенском соборе живоцерковниками было созвано собрание, которое должно было подтвердить верность народа идеалам «Живой Церкви»; эксперимент, однако, не увенчался удачей и чуть не погубил отважных экспериментаторов: разъяренная паства в бешенстве бросилась на своих пастырей, которые в панике разбегались, пока милиция оттесняла от собора бушевавшую толпу…

Следует отметить, что в Харькове автокефалия была поддержана не только простым народом, но и религиозной интеллигенцией, объединившейся здесь в «Общество ревнителей православия», во главе которого стал профессор местного университета (впоследствии член Академии наук), один из крупнейших представителей советского литературоведения, недавно умерший Александр Иванович Белецкий (См.: Безбожник, 1923, 18 февраля, №10, с.1).

Зигзагообразен путь основоположника Харьковской автокефалии: переехав в Москву, он сблизился с Антонином – вновь вернулся в лоно обновленчества (всегда сохраняя, однако, особую, своеобразную позицию), стал профессором обновленческого Ленинградского богословского института, затем обновленческим архиереем и так же, как Боярский, погиб в тюрьме в качестве одной из жертв ежовщины.

Примерно так же, как в Харькове, развертывались события в Ростове-на-Дону. В мае 1922 года, как только был арестован за сопротивление изъятию ценностей местный епископ Арсений, сразу появилась группа местных священников во главе с прот. Михаилом Поповым, которая здесь приняла сугубо «революционное» название – «Исполнительное бюро», составившее соответствующее воззвание, которое начиналось словами:

«Епархиальная власть не осознала той свободы, которая предоставлялась церкви государственным переворотом и отделением церкви от государства, а наоборот, непременно старалась ее отдать в рабство то одному то другому (благоверному) временному правительству страны Российской…»

Далее следовала пламенная декламация о преданности советской власти и о признании ВЦУ.

«Воззвание подписано, – сообщал автор воззвания, – ВСЕМИ церковнослужителями ВСЕХ церквей Ростова и Нахичевани. Кроме того, на собрании находились представители всех церквей Ростовского округа, которые дали подписку о признании исполнительного бюро». (Коммунист, 1922, 1 июня, №123, с.5, статья «Раскол в Ростовской церкви».)

Все эти подписки и одобрения всеми церковнослужителями Ростова и Нахичевани не помешали этим «всем» в полном составе покинуть «Живую Церковь» ровно через три месяца после принятия этой резолюции.

Очень колоритно начался раскол в Царицыне.

Тотчас после появления ВЦУ из Царицына полетела в Москву, на Никольскую улицу, следующая телеграмма: «Москва Богоявленский монастырь. Епископу Антонину. Царицынская группа священников и верующих на своем собрании, ознакомившись с журналом «Живая Церковь» и сочувствуя основной его задаче – обновлению православной Церкви, приветствует Ваше начинание и сообщает Вам об образовании в Царицыне инициативной группы, которая ставит своей целью издание журнала «Обновление церкви».

Председатель собрания свящ. Александр Благовидов. Священники:

Николай Руссов, Георгий Владимиров. Диакон Антоненко-Грушевский. Граждане: Новощекова, Пожарский, Сафонов». (Борьба, 1922, №707, с.З).

Дальше все шло, как по маслу: «инициативная семерка», — пополнившись еще несколькими членами, отстранила от власти архиепископа Нифонта, который все никак не мог взять в толк, почему священник Благовидов и гражданка Новощекова отныне являются высшим авторитетом в духовных делах, – и организовала «Царицынское Временное Церковное Управление». Ввиду «непонятливости» архиепископа и ареста его викария епископа Николая в Царицыне не нашлось архиерея, который мог бы возглавить управление. Пришлось «призанять» у соседей: в Астраханской епархии нашелся викарный епископ Усть-Медведицкий Модест, который согласился дать свое имя обновленцам. Тут же Царицынское управление решило… что бы вы думали?.. присоединить Усть-Медведицкий викариат к Царицынской епархии; вместе с викариатом присоединили и епископа, который стал, таким образом, «законнейшим» правящим архиереем города Царицына (См.: Борьба, 1922, 3 июня, №716).

Испросив утверждения этих действий по телеграфу у ВЦУ (оно, конечно, не замедлило их утвердить), Епархиальный совет стал готовиться к созыву собрания городского духовенства.

Собрание было открыто 9 июня 1922 года в здании Губпрофсовета; по «странной случайности» (совсем как в Калуге) как раз в этот день и час – в клубе Коммуны (через улицу) – начался судебный процесс над группой духовенства во главе с викарным епископом Николаем Орловым (Cм,: Борьба, №723, с.4).

Между тем толпа городских батюшек заполнила зал Дворца труда… На эстраде за столом, покрытым красной скатертью, сидели епископ Модест, священник Бурмистров и другие члены Епархиального совета и… рядом с ними некто Соколов – священник-расстрига, снявший с себя еще два года назад сан и выступающий в местной газете как завзятый антирелигиозник.

Собрание открыл, как и полагается, епископ. После него священник Бурмистров выступил с докладом и предложил принять соответствующую резолюцию, в которой приветствовали программу «Живой Церкви». Затем было предложено духовенству высказать свое мнение. Тотчас на трибуну вышел священник – грек о. К.Помпадуло, который на ломаном русском языке признал необходимость реформы церкви и заявил, что духовенство должно идти вместе с «Живой Церковью». Затем водворилось тягостное молчание. Неожиданно его прервал… расстрига Соколов. Бойко вскочив на кафедру, Соколов произнес часовую речь, полную угроз и обвинений. Он патетически говорил о «контрреволюционности духовенства в прошлом и его завзятой реакционности в настоящем», сотрясая своими криками стены. Соколов просил не забывать того, что происходит в этот час в клубе Коммуны. Расстрига закончил свою речь требованием, чтоб царицынское духовенство… признало «Живую Церковь». После этого начались выступления батюшек. Суть этих выступлений кратко выразил священник Строков, который, обращаясь к епископу Модесту, заявил: «Вы являетесь нашим начальством, и я подчиняюсь… с вашего благословения».

В результате, как и в Ростове, все церковнослужители всех городских церквей признали ВЦУ (с теми же последствиями, что и на Дону).

Все рассказанное нами похоже на анекдот; увы! анекдот этот создала сама жизнь, в чем читатель может убедиться, прочтя газету «Борьба» (1922, №723,с.4.).

Несколько иной была ситуация там, где на сторону «Живой Церкви» перешел епархиальный архиерей; здесь приверженцы традиционного православия были поставлены в положение старообрядцев XVII века — были принуждены отстаивать свое дело примерно теми же методами.

В этом смысле характерен Краснодар. Здесь к «Живой Церкви» присоединился местный архиепископ Иоанн, опубликовавший, совместно с 49 представителями кубанского духовенства соответствующее воззвание (См.: Красное знамя, Краснодар, 1922, 16 июля, №159). Единственным человеком, поднявшим знамя протеста против «Живой Церкви» и заявившим о своей преданности православию, являлся священник о. Александр Маков. Ильинская церковь, настоятелем которой он являлся, стала «Анастасией»25 – единственной православной церковью в городе. Архиепископ наложил на непокорного иерея запрещение в священнослужении и назначил в Ильинскую церковь новых священнослужителей. Однако водвориться в Ильинской церкви обновленческим священнослужителям не удалось: разъяренная толпа выбросила их из храма; милиционеры, пришедшие к ним на защиту, сами были избиты – в результате двери церкви были запечатаны. Однако это не помешало огромным толпам народа заполнить церковный двор; О.Александр Маков совершал богослужение в сторожке, которая служила ему жильем. После того как эти «сборища» были пресечены, литургия в сторожке совершалась по ночам; приверженцы традиционного православия причащались тайно, запасными дарами. (Красное знамя, 1922, 5 октября, №255.)

Историки описываемого нами периода Русской Церкви обычно исходят из следующей концепции: главными противниками обновленчества были классовые враги советской власти. Жизнь, однако, вносит существенные коррективы в эту концепцию.

Как известно, Кубанская, Донская и Терская области были в это время русской Вандеей – в 1922 году они представляли собой еще бурлящее море, белогвардейское казачество ждало лишь сигнала с Запада, чтоб устремиться в новые бои с советской властью. Между тем обновленчество здесь было принято относительно спокойно, не вызывало особых протестов и укоренилось на долгие годы.

Наиболее ярые протесты обновленчество вызывало, опять-таки в полном противоречии с общепринятой концепцией, в крупных промышленных городах Центральной России – среди рабочих и работниц среднего поколения, мелких служащих, мелкобуржуазной интеллигенции. Объяснение, видимо, следует искать в степени религиозной сознательности населения:

совершенно безразличное к религии, хотя и исполняющее по традиции церковные обряды казачество исходило из принципа: «Что ни поп, то батька», – тогда как чуткий в религиозных вопросах великоросс относился к церкви с более пристальным вниманием.

В частности, с большим трудом прокладывал себе путь раскол в Среднем Поволжье. В этом отношении характерен город Самара – здесь на протяжении летних месяцев 1922 года предпринимались судорожные попытки организовать обновленческое движение. Все эти попытки, однако, оказывались тщетными. Тогдашний Самарский архиепископ Анатолий (Грисюк) – человек уступчивый и мягкий – опубликовал в июне 1922 года воззвание о сдаче церковных ценностей, в котором содержались благожелательные упоминания о ВЦУ (См.: Волжская Коммуна, 1922, 18 июня, №1051, с.2).

В это же время в Самаре появляется священник О.Павел Расцветов, объявивший себя сторонником «Живой Церкви». В конце июля местная газета с восторгом сообщает о прибытии в Самару «столичного гостя», священника Соловьева, назначенного уполномоченным ВЦУ по Самарской епархии, и о сформировании группы «Живая Церковь», главную роль в которой играл соборный псаломщик В.И.Клименко. Все это, однако, не произвело на верующих ни малейшего впечатления. Только 4 сентября 1922 года самарское «обновление» стало принимать более конкретные очертания: в этот день епископ Анатолий, не устояв перед сильным напором «друзей» «Живой Церкви», созывает «согласительную комиссию», целью которой является выработка условий, на которых Самарская церковь может присоединиться к расколу. В комиссию, кроме преосвященного Анатолия, входят протоиерей Ильинской церкви о. Н.Никифоров, протоиерей Воскресенской церкви о. П.Смирнов (в прошлом профессор-канонист Петербургской академии) и псаломщик В.И.Клименко.

После долгих споров комиссия выработала следующую компромиссную резолюцию, состоящую из 4 пунктов:

1. Самарское духовенство декларирует свою приверженность к церковному миру и стремится во что бы то ни стало избежать раскола.

2. Самарское духовенство заявляет о своей лояльности и аполитичности. В то же время оно считает, что «цели социальной революции»: раскрепощение личности от экономической зависимости и уничтожение социального неравенства – цели добрые, с христианской точки зрения.

3. ВЦУ следует признать в качестве «временного церковно-адми-нистративного органа» не строго нормально канонического типа, имеющего своим долгом принять все зависящие от него меры к скорейшему созыву Поместного Собора Русской Православной Церкви на канонических началах.

4. Будущий Поместный Собор должен быть строго каноническим (по своему составу).

Как и все соглашения в мире, это соглашение ничего не согласило – и когда в сентябре в Самаре возникло обновленческое Епархиальное управление (с епископом Анатолием во главе), большинство верующих его не признало.

Центрами обновленческой агитации стали Успенская, Воскресенская и Всехсвятская церкви. Во главе строго православной партии стал местный викарий епископ Бузулукский Сергий (Гальковский), пользовавшийся огромной популярностью в народе. «Епископ Сергий… – вынужден признать обновленческий летописец самарской смуты, – благодаря своей доступности и ласковому обращению с народом приобрел от горожан любовь, почтение и уважение». (См.: Самарские епархиальные ведомости, 1924, апрель, №1, с.19.)

Деятельность епископа Сергия навлекла на его голову громы и молнии. «Вожаком церковных контрреволюционеров здесь являются епископ Сергий и его правая рука прот. Архангельский», – сообщил самарский корреспондент газеты «Безбожник» в статье под названием «Тихоновщину надо добить» (Безбожник, 1922, 31 декабря, №2, с.2).

Указом ВЦУ от 11 декабря 1922 года №1385 несговорчивый епископ был уволен на покой, на что, разумеется, никто из его сторонников не обратил никакого внимания, а вскоре после этого он был арестован; в трех приходах Самары (Воскресенской, Успенской и Всехсвятской церквах), однако, продолжали поминать его имя (См.: Самарские епархиальные ведомости, №1, там же).

Впрочем, вскоре и епископ Анатолий, занимавший все ту же колеблющуюся, неустойчивую позицию, разделил участь своего бывшего викария.

В 1923 году во главе Самарской автокефалии встал другой викарный архиерей: преосвященный Павел, епископ Мелекесский (Введенский), хорошо известный самарцам, так как до своего пострижения в монашество он в течение долгих лет был настоятелем Воскресенской церкви и благочинным. Человек добрый и отзывчивый, преосвященный Павел был в то же время деятельным и волевым администратором.

«Епископ Павел (Введенский) с ревностью, достойной лучшего применения, – пишет все тот же уже цитированный нами обновленческий «летописец», – употреблял всю свою энергию на углубление и расширение нынешнего раскола26 всеми зависящими от него средствами в пределах не только вверенного ему Медекесского, но и смежного Самарского уезда, находя благодарный материал среди «ревнующих по вере» народных масс и сотрудничество монашек Раковского монастыря, при хождении с чтимой иконой Богоматери «Взыскание погибших» по епархии, – пока, наконец, не был вызван в Москву для ответа за свои «деяния» в период бегства на Дальний Восток и Японию». (Самарские епархиальные ведомости, №2, с. 11.)

К этому надо прибавить, что самарская автокефалия пользовалась деятельной поддержкой со стороны местной университетской интеллигенции, среди которой существовал тогда особый Христианский кружок, состоявший из 200 человек, среди которых находились профессора и студенты, которые, по их словам, «жили одним стремлением проникнуться как можно больше основами христианства». (Волжская Коммуна, 1922, 4 июня, №1040, с.З. Сообщение о лекции В.А.Поссе «С Богом или без Бога» и последующих выступлениях.)

Впоследствии обновленчество в Самаре искусственно поддерживалось при помощи митрополита Александра Анисимова, который базировался на собор и местное кладбище. Это дало повод одному из местных протоиереев ответить на предложение вступить в «Живую Церковь» следующей фразой: «Но в чем же выражается ваша живость – в том, что вы с кадилами покойников встречаете?»

С таким же трудом обновленчество прививалось и в соседней Ульяновской епархии.

Первый проповедник «Живой Церкви» священник Пельц, приехавший сюда из Москвы, не сумел здесь добиться никаких успехов – так и уехал, не завербовав ни одного сторонника. С несколько большим успехом здесь действовал о. Александр Винецкий, которому удалось организовать группу «Живая Церковь»; однако и она не пользовалось никаким авторитетом ни в народе, ни даже в духовенстве.

Положение изменилось, когда к обновленчеству примкнул протоиерей Иван Васильевич Никольский – настоятель Вознесенского собора -деятельный, энергичный, образованный, популярный в городе священник. На протяжении долгих лет (до 1937 года) он возглавлял ульяновских обновленцев в сане митрополита; в его доме (ул. Ленина, 92) помещалась обновленческая штаб-квартира.

Как объяснял он свой переход к обновленцам?

«Я знаю, что благодаря этому звонит колокол на моей церкви, – и мой древний храм будет возвышаться и через шестьдесят, и через сто лет», – ответил он одной своей старой прихожанке на вопрос о причинах, побудивших его принять ВЦУ.

Если читатель попадет когда-либо в Ульяновск, пусть он выйдет на Гончаровскую улицу, спросит, как пройти к «трем пионерам» – тут ему всякий укажет небольшой сквер со стоящей в центре аляповатой скульптурной группой, изображающей трех мальцов с дудками. Это и есть то

самое место, где когда-то «возвышался» Вознесенский собор, настоятелем которого был о. Иоанн Никольский…

Если «Живая Церковь» с большим трудом акклиматизировалась в губернских городах Приволжья, то еще хуже обстояло дело в городах уездных. Характерен в этом смысле городок Алатырь (Симбирской губернии).

Сюда церковный раскол пришел лишь через полгода – в ноябре 1922 года, и то лишь под нажимом сверху.

«11 сего ноября, – сообщала местная газета, – в квартире епископа Иоакима состоялось собрание мирян и духовенства. Было решено образовать группу прогрессивно верующих православных христиан». (Трудовая газета, Алатырь, №85, с,3.)

15 ноября епископ официально признал ВЦУ и отдал распоряжение прекратить поминовение патриарха. Как реагировало на этот акт церковной власти низшее духовенство?

«Поп села Поводимова, – сообщала та же газета, – упирает на то, что, вот, мол, какая советская власть – сама отделила церковь от государства, а теперь начинает вмешиваться в религиозные дела мирян, навязывая им какую-то «живую церковь». (Трудовая газета, 1922, 25 октября, №75, с.З).

Еще большую оппозицию встретила «Живая Церковь» в уездных городах Нижегородской губернии. В Нижнем Новгороде обновленчество утвердилось еще летом 1922 года благодаря энергичному нажиму архиепископа Евдокима. Однако уже осенью возникла так называемая арзамасская автокефалия во главе с местным епископом Михаилом. Собравшееся под его председательством духовенство приняло следующее постановление:

1) на поместный Собор делегации не посылать, так как там будут в большинстве ставленники группы «Живая Церковь»;

2) игнорировать Нижегородский епархиальный съезд;

3) учредить в Арзамасском и Княгининском уездах епископию, самостоятельно управляющуюся, вручить себя благодатному водительству владыки Михаила, учредить при нем «епископский совет» (Безбожник, 1923, №21).

При изучении церковных документов создается впечатление, что «Живая Церковь» сравнительно легко укоренилась на севере – в Вологде. Это объясняется тем, что здесь на сторону «Живой Церкви» перешел местный архиерей, который пользовался огромным авторитетом среди населения, – архиепископ Александр (Надеждин), бывший тверской протоиерей, член Государственного Совета от духовенства, рукоположенный в 1920 году во епископа Кашинского, переведенный в 1921 г. на Вологодскую кафедру.

Осенью 1922 года здесь начинает издаваться журнал «Церковная заря», который по своему духу существенно отличался от других провинциальных церковных журналов того времени: здесь нет ни доносов на «староцерковников», ни личных выпадов, от которых отдает «Повестью о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

«Мы желали бы, – пишет прот. Налимов, – произвести те или дру гие изменения в области церковных богослужений и требника с допущением новых обрядов и молитвословий в духе Церкви православной. Главным образом желательны изменения богослужебного языка, весьма во многом непонятного для массы. Эти изменения должны неукоснительно вестись в сторону приближения славянского текста к русскому. Обновление должно идти с постепенностью, без колебания красоты православного богослужения и его обрядов. Мы горячо приветствуем совершение главнейшего богослужения Святейшей Евхаристии открыто на глазах молящихся, с непосредственным участием всего Тела Церкви Христовой – архипастырей, пастырей и мирян» (Церковное знамя, 1922, 15 сентября, №1, с.6).

Наряду с этой группой сторонников идеологического обновления Церкви в Вологде возникла в это время другая обновленческая группировка, так называемая «Российская Народная церковь», которая также заслуживает внимания.

«Народная церковь» состояла из трех человек: протоиерея Рафаила Бурачка, протоиерея Александра Углецкого и диакона Н.Суровцева; «лидером» являлся о. Р.Бурачек – священник Александре-Невской на фабрике «Сокол» церкви.

Как личность, так и «платформа» о. Рафаила, очень характерна для той эпохи. Человек беспокойный, раздражительный и болезненно честолюбивый, о. Бурачек всю жизнь никогда ни с кем не ладил – всегда считал, что его «затирают» и не дают ему развернуться. Будучи по профессии «учителем естественной истории» (биологии), Р.Бурачек до революции мирно преподавал в Вологодском городском училище; однако революция и для него открыла «шлюзы» – он становится заведующим средней школы – широкие перспективы развертываются перед ним (он уже видит себя наркомом просвещения). Однако жизнь наносит удар по планам Бурачка: после грандиозного скандала Бурачек уходит с поприща «народного просвещения». Через некоторое время мы видим его священником; кратковременное служение о. Бурачка в фабричном поселке «Сокол» – это история сплошных склок, жалоб, ссор с прихожанами.

Но вот до Вологды доходит весть о расколе – и о. Бурачек, как боевой конь, заслышавший звук боевой трубы, устремляется в бой. Он сочиняет витиеватую «платформу», в которой заявляет, что реформы «Живой Церкви» неприемлемы для верующего народа, и предлагает, чтоб Церковь занялась народным воспитанием. Одновременно о. Рафаил сочинил и Другую «платформу» для узкого круга лиц, сведения о которой проникли, однако, в печать.

«Во главе Русской Православной Церкви, – пишет журнал «Церковная заря», – Бурачек предлагает поставить трех лиц: председателя ГПУ, Архиерея (по религиозным делам) и его – Бурачка. Шестьсот священников епархии он хочет сделать агентами ГПУ, чтобы через них, при дружной сплоченности, в значительной степени расширить информацию с мест и открыть могучую борьбу с антигосударственными элементами».

«Весьма важно, – пишет он, – чтобы нити между председателем ГПУ и Русской Православной Церковью были скрыты от всех глаз, как волны беспроволочного телеграфа». (Церковная заря, N’4, с.8–9).

Затея Бурачка закончилась полным крахом: высмеянный за свою болтливость на столбцах как центральной, так и провинциальной прессы неудачливый реформатор должен был уйти за штат, покинуть Вологду. Однако «откровения» его очень характерны: ведь он лишь выбалтывал то, о чем более умные и скрытные «реформаторы» предпочитали помалкивать…

Колебания и внутренняя неуверенность, апатия и усталость царят в эту трудную эпоху во многих сердцах. В этом смысле характерной фигурой является епископ Смоленский Филипп (Ставицкий) – впоследствии архиепископ Астраханский.

Летом 1922 года, будучи подсудимым на смоленском процессе, епископ выступил со следующим заявлением:

«Да, я сознаю свою вину. Вина моя в отсутствии решительности и в слабости, не позволившей мне порвать с тихоновщиной. Церковь при Тихоне сгнила, превратилась в гроб повапленный, красивый снаружи и полный мерзости внутри. Идеи новой церкви разделяю, жизнь положу за новую церковь, ибо ее идеи – мои кровные». Будучи приговорен к условному наказанию, епископ Филипп получает от ВЦУ назначение в Крым; однако через несколько дней епископ загадочно исчезает из своего дома, оставив истерическое письмо, в котором говорится: «Ухожу в затвор. Бегу от мира сего вследствие усталости, расшатанности нервов». (Безбожник, 1923, №8, с.6.)27

Некоторым своеобразием отличается обновленческий раскол в Сибири. Сибирь, где не улеглось еще возбуждение, вызванное гражданской войной, и где была еще свежа память о колчаковщине, стала ареной ожесточенной борьбы враждующих церковных течений.

В мае 1922 года в Томске был арестован местный архиерей епископ Виктор – и сразу возникла реформатская группа среди местного духовенства. Основоположником сибирского раскола был Петр Федорович Блинов – человек своеобразный и незаурядный.

Коренной сибиряк, уроженец Томской губернии, Петр Федорович был сыном местного крестьянина-охотника. Впоследствии, будучи обновленческим митрополитом, он любил вспоминать о том, как он ходил, бывало, в 12 лет с отцом на медведя. Вскоре, однако, пределы родной деревни становятся для него тесными – смышленый беспокойный паренек отправляется бродить по Сибири. Затем он попадает в один из сибирских монастырей и в течение двух лет живет здесь послушником. Интерес к религии, который ему был свойствен с детства, становится еще более сильным. Уйдя из монастыря, Петр Блинов продолжает свою кочевую жизнь: старообрядцы различных толков, сектанты, странники попадаются ему на пути. Наконец 25 лет от роду возвращается он в свой родной Томск, женится и экстерном кончает местную Духовную семинарию, которая доживает последние месяцы перед закрытием.

В 1919 году епископ Виктор рукополагает его в священника церкви Иоанна Лествичника. Молодой священник сразу становится популярной фигурой среди верующих людей города Томска. Богатырь ростом, кряжистый и плечистый, о. Петр обращал на себя внимание даже своим внешним видом. Он был незаурядным человеком и во всех отношениях: талантливый самоучка-самородок, он пополнял недостаток систематического образования чтением, обильным запасом жизненных наблюдений, почерпнутых им во время его скитаний. Его проповеди и духовные беседы, оригинальные и талантливые, привлекали огромное количество слушателей, людям нравилось также его внимание к простому народу. Характерно, например, что впоследствии, будучи уже архиереем, он, благословляя народ, говорил каждому индивидуальное поучение; например: «Господь да благословит всю вашу жизнь; пусть она будет чистой, как родниковая вода, светлой, как день; ясной, как солнце», всегда все экспромтом и всегда умно и оригинально.

В мае 1922 года Петр Блинов, вместе со своей общиной, объявил, что он откалывается от патриарха Тихона, не признает местного епископа и отныне является главой свободных христиан, объединившихся вокруг церкви Иоанна Лествичника. Тут же началась работа по созданию сибирской «Живой Церкви», Энергичный и напористый настоятель церкви Иоанна Лествичника не терял времени даром: уже в первых числах июня в Томске возникает Сибирское Церковное Управление – или, как его стали называть, СибЦУ.

В томской газете «Красное знамя» №121 от 7 июня 1922 года было напечатано воззвание нового церковного органа и программа «Сибирского движения» за подписями свящ. Блинова и секретаря Толмачевского. Программа отличается необыкновенным разнообразием; здесь, как в универсальном магазине, каждый найдет что-нибудь себе по вкусу. Так, например, о. Петр хочет положить в основу церковной реформы следующие принципы:

«Полная аполитичность в делах церкви; признание советской власти – властью Божией Волей; полная реконструкция (переустройство) церкви; созыв сибирского Собора 8 октября; созыв Всероссийского Собора не ранее декабря; полное присоединение к воззванию, напечатанному в «Известиях ВЦИК» от 14 мая; соединение церквей в единую вселенскую, отнюдь не подчиняя русской церкви какой-либо иной или главе отдельной Церкви; улучшение быта духовенства; расширение самоуправления – инициативы (почина) общин-приходов; превращение церковной власти из власти Распоряжения во власть надзора; обращение чистотой (?) учения к первым векам христианства; отмена положений, принятых во время подчинения Церкви государству, начиная с Константина». (См.: Советская Сибирь, 1922, 24 июня, №138).

Этот сумбурный документ, вышедший из-под пера бойкого священни-недоучки, становится «манифестом» церковного обновления в Сибири.

Центральный орган Сибири, издающийся в Ново-Николаевске, его перепечатывает. Пресловутый Емельян Ярославский, подвизавшийся тогда в Сибири, помещает в том же номере газеты статью, в которой, захлебываясь от восторга, превозносит инициативу «хорошо известного сибирякам, особенно томичам, священника Блинова»! (См.: Советская Сибирь, 1922, 24 июня, №138, с.1 – передовая статья «Сибирское Церковное Управление»).

По всей Сибири стали требовать от епископов и священников присоединения к томской декларации. В душах некоторых духовных лиц «томские» семена пали на благодарную почву: так, например, епископ Киренский Зосима, временно правящий Иркутской епархией, принял эту декларацию и тут же на радостях поведал миру об отречении от монашеских обетов и о своем намерении жениться. Сибирское Церковное Управление с радостью приняло его в свое лоно: принявший вновь свое мирское имя Александр Александрович Сидоровский был назначен архиепископом Красноярским и Енисейским28 .

В июле 1922 года заявил о своем признании «Живой Церкви» Тюменский епископ Иринарх, только что осужденный по судебному процессу о сопротивлении изъятию ценностей. Владыка, находясь в тюрьме, опубликовал соответствующее воззвание. В городе было создано обновленческое епархиальное управление во главе с прот. Сергием Виноградовым (Красный набат, 1922, 1 августа, № 1041, с.1).

Однако архиепископ Тобольский Николай (епархиальный архиерей) категорически отказался признать СибЦУ, выпустил к своей пастве воззвание, аналогичное воззванию митрополита Агафангела, и наложил запрещение на своего викария епископа Тюменского и Туринского Ири-нарха. (См.; Красный набат, 1922, 31 августа, №1065, с.1.)

Епископ Новониколаевский Софроний согласился в принципе вступить в СибЦУ; однако новониколаевское духовенство продолжало поминать патриарха Тихона (Советская Сибирь, 1922, 9 августа, №186, с.2).

Таким образом, летом 1922 года по всей Сибири велась лихорадочная, напряженная работа по оформлению сибирского раскола. Следует отметить, что СибЦУ во главе с Петром Блиновым отнюдь не спешило входить в соприкосновение с ВЦУ; осенью же Петр Блинов официально заявил, что Сибирская Церковь является самодовлеющей и ни от кого не зависимой – таким образом, в перспективе вырисовывалось что-то вроде Сибирской автокефалии.

Уже летом 1922 года возник план возглавить Сибирскую Церковьавторитетным лицом в сане Митрополита всея Сибири; в августе СибЦУ избрало на этот пост Александра Ивановича Введенского. Такое избрание вряд ли было очень неприятно знаменитому протоиерею, который уже тогда мечтал об епископской митре.

Кроме того, это был первый прецедент – избрание женатого священнослужителя епископом. Однако, после некоторо-колебания, А.И.Введенский прислал отказ (принять епископский сан от совершенно случайных людей – да еще в Сибири – было бы слишком скандальным).

Тогда Петр Блинов твердой рукой повел дело к Сибирскому Собору.

Сибирский Собор открылся 5 октября 1922 года в Томске из представителей духовенства и мирян. Председателем был избран П.Ф.Блинов. Первым делом Собора было одобрить программу СибЦУ, опубликованную летом, и избрать главу Сибирской Церкви.

Петр Блинов единогласно был избран епископом Томским и Сибирским. Вновь избранный архиерей вышел к народу в лаптях и сермяге и дал клятву, что он будет народным, мужицким, рабоче-крестьянским архиереем.

Хиротония состоялась 8 октября – в церкви св. Иоанна Лествичника. Рукоположение было совершено, как и полагается, двумя архиереями, одним из которых был «архиепископ Красноярский» Александр Сидоровский – он же епископ Зосима. 8 октября 1922 года является, таким образом, исторической датой: в этот день впервые в истории Русской Церкви был рукоположен женатый архиерей. 16 ноября 1922 года Петр Блинов принял титул митрополита Томского и Сибирского, а через несколько дней (после переезда СибЦУ в Новониколаевск) он принял еще более громкий титул Митрополита всея Сибири.

Известие о рукоположении первого женатого архиерея прокатилось по всей Руси; большинство обновленцев радостно приветствовали эту новость. С особым удовольствием приняли это сообщение на берегах Невы.

«В Томске состоялось посвящение первого женатого протоиерея Петра Блинова во епископа Томского и всея Сибири, – констатировал журнал «Соборный разум». – Как сообщает «Красное знамя», в губернии идут сейчас перевыборы благочинных и благочиннических советов. Всюду переизбираются приходские советы, из которых выметаются те верующие, которые не могут или просто не хотят понять, что дело церкви вера, а не политика. Обновленческое движение докатилось и до Красноярска. Взамен уволенного на покой епископа Назария Сибирское Управление назначило епископа Александра Сидоровского, бывшего ранее под именем Зосимы епископом Иркутским, но потом вышедшего из монашеского звания и женившегося». (Соборный разум, 1922, №2–3, с. 14.)

«Церковная революция» в Сибири между тем «углубилась»; количество женатых епископов все увеличивалось.

28 октября 1922 г. был рукоположен во епископа Красноярского женатый протоиерей Александр Васильевич Адвентов (Александр Сидоровский остался в том же городе с титулом архиепископ Енисейский).

15 ноября 1922 года был рукоположен во епископа Змеиногородско-го (томского викария) женатый протоиерей из Преображенской церкви Москвы Макарий Павлович Торопов.

За ними последовал Василий Дмитриевич Виноградов, епископ Щегловский, Петр Андреевич Сысоев, епископ Омский и Тюкалинский Сергей Павлович Дмитриевский, епископ Томский, и много, много других.

Среди новых архиереев попадались изредка достойные люди (к числу таких принадлежал, например, Макарий Торопов – скромный, искренний, религиозный человек – впоследствии ленинградский викарий); большинство же (карьеристы и авантюристы) были представителями подонков сибирского духовенства.

«Вся Сибирь покрылась сетью архиепископов, наскочивших на архиерейские кафедры прямо из пьяных дьячков», – констатировал епископ Антонин Грановский. Народ, пораженный зрелищем морального разложения, разъедавшего духовенство, толпами покидал церковь, а новые епископы упивались своими «победами». Со «смелостью», достойной лучшего применения, Петр Блинов громил беззащитного, уже полгода как арестованного, патриарха Тихона.

«Мы определенно рассматриваем действия б.патриарха Тихона, как имеющие исключительно контрреволюционные, монархические задачи, -разливался он соловьем перед корреспондентами. – Гнусность их усугубляется тем, что они прикрываются флагом верности православной церкви. Противодействие Тихона изъятию церковных ценностей является результатом влияния контрреволюционных настроений архиереев и монахов, связанных тесными узами с помещиками, капиталистами и княжескими родами. Тихон сам является источником и вдохновителем контрреволюционных выступлений, и советская власть поступила правильно, посадив его на скамью подсудимых». (Безбожник, 1922, 7 марта, №17.)

В декабре (после продолжительных переговоров) было достигнуто, наконец, соглашение между Петром Блиновым и ВЦУ. Сибирь признала над собой юрисдикцию Москвы. Макарий Торопов был назначен уполномоченным ВЦУ при Сибирском Церковном Управлении…

Эту главу мы кончаем в неделю Блудного сына – к покаянию, обновлению духовному зовет в эти дни Православная Церковь; и хочется думать, что церковь русская, вспомнив свои исторические грехи перед Богом, скажет – и скажет за всех (и за живых и за умерших): «Отче, согреших на небо и перед Тобою», – и получит прощение всех своих грехов!

#Очерки_по_истории_церковной_смуты

А.Левитин, В. Шавров: «Приложение к главе «Война всех против всех»»

ЕВАНГЕЛЬСКИЙ КЛИЧ

ОТКРЫТОЕ ПОСЛАНИЕ

ВЫСШЕМУ ЦЕРКОВНОМУ УПРАВЛЕНИЮ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ

И ГРУППЕ «ЖИВОЙ ЦЕРКВИ»

ОТ СВОБОДНОЙ ЕВАНГЕЛЬСКОЙ НАРОДНОЙ ЦЕРКВИ

(ВСЕРОССИЙСКОГО СОЮЗА ЕВАНГЕЛЬСКИХ ХРИСТИАН)

1922 г.

МИР ВАМ!

ОТ ГОСПОДА НАШЕГО ИIСУСА ХРИСТА.

Приветствуя зародившееся в православной церкви движение, принявшее наименование «Живой Церкви», Свободная Народная Евангельская Церковь(Всероссийский Союз Евангельских Христиан) имеет к тому особое основание.

В 1911 г. Председатель Всероссийского Союза Евангельских Христиан И.С.Проханов обратился к тогда существовавшему Синоду с просьбой расширить распространение Евангелия в народе путем усиления печатания библий, новых заветов и т.п., в частности, путем напечатания портативной библии карманного формата.

Синод, совершенно не заботившийся о духовном просвещении народа, в этом отказал и поручил архиепископу Антонию Волынскому вступить в переписку с Всероссийским Союзом Евангельских Христиан.

В ответ на последовавшее со стороны архиепископа Антония письмо последовало исчерпывающее послание Всероссийского Союза евангельских христиан (ВСЕХ).

В этом послании указывалось на бедственное духовное состоянье русского народа; и в то же время Синод и все духовенство приглашалось покаяться в вековом грехе, ожить и начать деятельность, соответствующую возложенной на них ответственности.

Вместе с тем предсказывалась судьба руководителей православной церкви, в случае если они не откликнутся на призыв Божий: «ЕСЛИ ПОСМОТРЕТЬ ВНИМАТЕЛЬНО», говорилось в послании, «СУД БОЖИЙ ГРЯДЕТ».

Этот суд пришел на наших глазах и оказался очень тяжелым для руководителей церкви.

Там же говорилось, что возможны такие случаи, что церковь может носить имя будто «жива», а на самом деле мертва (Откр. 3,1), что она может быть «несчастна, жалка, слепа и нага», что светильник может быть сдвинут и т.д. (Откр. 2,5),

Таким образом, несмотря на вековые гонения со стороны православной церкви, Свободная Народная Евангельская Церковь следует примеру Спасителя и, покрывая все любовью всепрощения, призывала гнавшую ее старую государственную церковь к обновлению, оживлению и очищению.

Это был пророческий голос, внушенный самим Богом. Но, увы, она не увидела дня посещения Его и не услышала голоса Его.

Но ГОЛОС ЕВАНГЕЛЬСКОЙ ЦЕРКВИ И ТЕПЕРЬ НЕ ЗАМОЛК. С чувством искреннего доброжелательства и мира он звучит по адресу вновь образуемой церкви.

Из вышеизложенного ясно, что ничто не может так радовать Евангельскую Церковь, как тот факт, что «мертвая православная церковь» делается «живой», и попытка в этом направлении для нее весьма ценна.

Наблюдая, однако, за началом образования и развития «Живой церкви», Евангельская Церковь находит необходимым сказать представителям ее весьма важное братское слово:

Перед «Живой церковью» лежат две пути:

1. Она может, подобно многим, прежде «оживляющимся церквам» на Западе, немного пожить и затем опять умереть, и

2. Она может жить, развивать свою жизнь и даже изобиловать жизнью неограниченное время.

ЛЮБЯ СВОЙ НАРОД, ЕВАНГЕЛЬСКАЯ ЦЕРКОВЬ ОТ ДУШИ ЖЕЛАЕТ НАСТОЯЩЕЙ И ЦВЕТУЩЕЙ ЖИЗНИ ДЛЯ «ЖИВОЙ ЦЕРКВИ».

В силу этого желания Евангельская Церковь обращает внимание руководителей «Живой церкви» на следующие факты:

В настоящем своем виде, к сожалению, «Живая церковь» еще не проявляет истинной жизни. О ней можно сказать то, что сказано в Откровении, 3,1: «ТЫ НОСИШЬ ИМЯ БУДТО ЖИВА, НО ТЫ МЕРТВА».

Это явствует из следующих положений:

а) Ап. Петр призывает всех верующих из самих себя, как «живых камней», устроить «дом духовный», т.е. живую церковь из живых сознательно верующих в НЕГО душ (1Петр, 2,5);

б) Живые камни это те, кто сознательно приняли Евангелие, уверовали в Него (Мр. 1,15), покаялись (Лук, 13,3), обратились, т.е. переменили жизнь (Деян. 3, 19) и возродились (Иоан. 3,5) от воды (т.е. Слова Божия —Иоан. 4,14; 1Петр. 1,23) и Духа Святого (т.е. усвоили совершенно новую Духовную природу: новое сердце, новый дух) и живут праведно и благочестиво (Тит. 2,12) в этом мире.

Руководители «Живой церкви» должны определенно выяснить, удовлетворяют ли члены ее этим условиям. Если нет, то как бы она ни называлась, она не может быть «живой».

Согласно вышеуказанному условию, «Живая церковь» должна иметь следующий строй: в целях сохранения жизнеспособности она должна строго соблюдать следующие установленные Господом правила:

1. В ЦЕРКОВЬ ПРИНИМАЮТСЯ ЧЛЕНАМИ ТОЛЬКО ДУШИ ИСПОВЕДОВАВШИЕ ФАКТ СОЗНАТЕЛЬНОГО УВЕРОВАНИЯ ВО ХРИСТА, ПОКАЯНИЯ, ОБРАЩЕНИЯ И ВОЗРОЖДЕНИЯ.

2. Таким сознательно уверовавшим во Христа преподается крещение водное (Деян. 2,41), чем исключается крещение детей, не могущих сознательно веровать.

3. Такие сознательно уверовавшие затем пребывают в «преломлении хлеба» (Деян. 2,42), т.е. совершают в простоте воспоминание смерти Христа путем установленной вечери (1Кор. 11, 23–33).

4. Члены Церкви, впавшие в грех, должны, согласно повелению Спасителя, подвергаться увещеванию. В случае их исправления они остаются членами; в случае продолжения греха выбывают из церкви, благодаря чему сохраняется чистота и жизнеспособность церкви (Мф. 18,15–16).

5. При этом «Живой церкви» избранные работники (пресвитеры, учители и диаконы), являясь не начальниками и административными лицами, а служителями, имеют своей главной задачей не исполнение треб и таинств, а смиренное самоотверженное служение духовного воспитания членов (1Фес. 2,7).

6. Каждый член знает твердо, что благодать Духа Святого принадлежит не пастырю только, а каждому верующему, что все – сыны Божии — водимы Духом Божиим (Римл. 8,9 и 14) и что всякий верующий должен исполниться Духом постоянно (Ефес. 6,18).

7. Каждый верующий имеет непосредственное отношение к Богу. Для него – единый ходатай и посредник Господь Иисус Христос (1Тим. 2,5); он молится не установленными формулами, а живыми словами от живого сердца (Еф, 6,18; 1Кор. 14,15), он поклоняется Богу своему в духе и истине, без посредства вещественных предметов (Ин. 4,24).

8. Всякий член церкви питается чистым словесным молоком (1Петр. 2,2), т.е. чистым словом Божиим, без примеси человеческих преданий и т.п. (Мк. 7,8).

9. Храмом для верующего становится его сердце, где и утверждается Царство Божие (Лк. 17,21; 1Кор. 6,19).

НО, КРОМЕ ТОГО, ПОДОБНО ОЖИВШЕМУ ВОСКРЕСШЕМУ ЛАЗАРЮ, ВСЯКИЙ ВЕРУЮЩИЙ И ВСЯКАЯ ОЖИВШАЯ ЦЕРКОВЬ ДОЛЖНА СНЯТЬ ПЕЛЕНЫ ВСЯКИХ ОСТАТКОВ ПРЕЖНЕГО МЕРТВОГО СОСТОЯНИЯ.

В силу высказанного ожившая православная церковь должна освободиться от следующих пелен:

10. Необходимо отвергнуть все человеческие предания и постановления, образовавшиеся после Христа и Апостолов и остановиться исключительно на слове Божием, как едином руководстве в вере, жизни и домостроительстве, достаточном для того, чтобы не только спасти, но и сделать человека совершенным (2Тим. 3, 16–17).

11. Необходимо отвергнуть

все, что основывается не на слове Божием, а на преданиях;

толкование таинств, при котором духовное поглощается материальным;

1) крещение детское и заменить его крещением по сознательному уверованию (Мф, 16,17);

2) учение об евхаристии с пресуществлением и заменить его преломлением, или «вечерей Господней» (Деян. 2,42; Кор. 2,20), с воспоминанием смерти Спасителя, совершенной во искупление людских грехов;

3) учение о хиротонии, дающей какую-то особую власть людям и исключительное право обладания Святым Духом – простым рукоположением, т.е. молитвою церкви с возложением рук, знаменующим собою возложение на служителей церкви ее великого бремени.

12. Отменить сложную иерархию из священников, архиереев, митрополитов, патриархов и др. и принять только служителей церкви, указанных в Новом Завете: пресвитеров, учителей и диаконов, избираемых церковью в строгом согласии с указаниями в слове Божием требованиями (Тит. 1,5–10; Тим, 3,1–14).

13. Упразднить самое учение об особом классе людей, называемых священниками, ибо все верующие суть священники Богу Живому (Откр. 1,6 и 5,10; 1 Петр, 2,5) и устранить всякое понятие о посредничестве между Богом и людьми.

В силу этого отменить всякую исповедь перед священниками, наставляя весь народ, чтобы он исповедывался непосредственно перед Господом (1Ин. 1,9).

14. Совершенно устранить всякое учение о разделении церкви на духовенство и мирян, об исключительном праве служителей церкви на благодать Духа Святого и наставить весь народ в том, что каждый член должен не только иметь общение с Духом Святым, но возродиться от Него (Ин. 3,5), быть руководимым Им (Рим. 8,14) и исполняться Им (Еф. 5,18) и что без Духа Святого он не может быть христианином (Рим. 8,9).

15. Устранить всякое учение о посредничестве между Богом и человеком святых, Девы Марии и др. и провозгласить единое посредничество Иисуса Христа (1Тим. 2,5).

16. Устранить всякие посредствующие вещественные предметы, как-то: иконы, мощи и т.п. и всякие обряды из области поклонения Богу и научить народ молиться в духе и истине (Ин. 4,24).

17. Научить народ молиться не установленными формулами, а молитвами импровизированными, т.е. всякими молитвами и прошениями во всякое время духом (Еф. 6,18), исходящим из сердца соответственно нуждам.

18. Устранить неправильное учение о храмах и научить народ сознавать, что человек верующий есть храм Духа Святого (1Кор. 6,19) и что Богу поклоняться можно везде и всюду, ибо Он там, где двое или трое собрались во имя Его (Мф. 18,20).

19. Устранить всякие учения, не основанные на слове Божием, как-то: поминовение умерших и т.д. и т.п.

Но само собою разумеется, согласно тому, что сказано выше, удалению пелен, т.е. всего, что основано на человеческих преданиях, должно предшествовать действительное оживление церкви.

Оно должно начаться, как сказано выше, с оживления каждого отдельного члена через сознательное уверование, покаяние, обращение, возрождение и наставление к святой жизни и затем должно привести к общению с верующими в хлебопреломлении и святом труде для славы Божией.

В силу этого в церкви сами по себе осуществляются следующие нововведения:

20. Равенство всех членов, мужчин и женщин, и одинаковый голос в собраниях церкви при решении всех вопросов, ибо все братья и сестры во Христе имеют одинаковые права (Мф. 20,25).

21. Выборное начало в отношении всех служителей церкви (Деян. 6,1–6).

22. Соблюдение нравственной чистоты в церкви, увещание и исправление виновных в грехе и удаление в случае их нежелания исправиться (Мф. 18,15–18).

23. Полная внутренняя независимость всех поместных церквей наподобие древних: Иерусалимской, Антиохийской, Ефесской и др., при условии объединения их в одном вероучении.

24. Обильное наставление народа словом Божиим на общедоступном языке путем живой проповеди, библейских чтений с разбором писаний и т.д.

25. Правильно поставленное дело духовного воспитания всех членов церкви, и в особенности молодежи и детей.

26. Всякое содействие правильному устроению социальной жизни членов церкви на основах свободы, равенства и братства и устранение всяких видов несправедливости из практических отношений между людьми.

27. Так как Христова церковь есть царство не от мира сего, то устранение церкви от всякого участия в политике и сосредоточение исключительно на деле действительного духовного строительства Царства Божия в сердцах человеческих, что находится в полном согласии с принципом отделения церкви от государства.

НАМЕЧЕННАЯ В СЕМ ПОСЛАНИИ РАБОТА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СОЗДАСТ «ЖИВУЮ ЦЕРКОВЬ», КОТОРАЯ БУДЕТ ВОССТАНОВЛЕНИЕМ ЦЕРКВИ ХРИСТОВОЙ И АПОСТОЛОВ, Т.Е. ЦЕРКВИ ПЕРВОХРИСТИАНСКОЙ.

Она будет не только живою, но будет иметь в самой себе достаточную сопротивляемость всякому замиранию и сделается постоянно возобновляющимся источником живых сил. ЭТО БУДЕТ РЕФОРМАЦИЯ ПО СЛОВУ БОЖИЮ.

К сожалению, то, что мы слышим о реформах, которые стремится ввести «Живая церковь», они далеко не соответствуют вышеуказанным требованиям учения Христа. Эти реформы сводятся, главным образом, к небольшим внешним переменам.

Вполне понятно, что окончательная реформа церкви может быть выработана только на Соборе. Во всяком случае, решения Собора будут в значительной мере зависеть от голоса руководителей «Живой церкви».

Им-то Народная Евангельская Церковь напоминает, что в развернувшейся перед нами работе необходимо помнить исторические примеры и брать из них уроки.

Реформация Гуса, Лютера и проч. пошла гораздо дальше по пути обновления строя католической церкви, чем «Живая церковь» в ее теперешнем состоянии, но эта средневековая реформация не сделала церковь живою, потому что не был проведен принцип живого строительства церкви, т.е. принцип строения церкви из живых камней, из душ, сознательно уверовавших, обратившихся и убежденных. В конце концов это было приставление новой заплаты к ветхой одежде (Мф, 9,16), от которой получилось мало пользы.

ТА ЖЕ УЧАСТЬ ЖДЕТ И РУССКУЮ «ЖИВУЮ ЦЕРКОВЬ», если только она ограничится половинчатыми реформами и забудет самое главное, т.е. дело устроения церкви из живых душ.

Народная Евангельская Церковь предвидит легкую возможность уклона группы «Живой церкви» в сторону поверхностного строительства, ибо на самых первых шагах она встретит сильнейшее сопротивление со стороны консервативных и устарелых кругов православной церкви.

В силу этого Народная Евангельская Церковь желает протянуть ей руку братской помощи и содействия и нравственно поддержать ее в настоящей борьбе.

В связи с этим внимание группы «Живой церкви» обращается на следующее:

Под влиянием наветов и извращений представителей мертвой церкви у многих представителей «Живой церкви» могли сложиться неправильные представления о свободной Народной Евангельской Церкви. Эти неправильные представления необходимо рассеять:

1. Вопреки неправильным толкованиям НАЗВАНИЕ ЕВАНГЕЛЬСКОЙ ЦЕРКВИ ВЗЯТО не от какой-либо прежде существовавшей организации, а непосредственно ИЗ ЕВАНГЕЛИЯ: «ВЕРУЙТЕ В ЕВАНГЕЛИЕ» (Мк. 1,15) и «ПОДВИЗАЯСЬ ЗА ВЕРУ ЕВАНГЕЛЬСКУЮ» (Фил. 1,27).

ЕВАНГЕЛЬСКАЯ ЦЕРКОВЬ в России называется народной, потому что она возникла из недр народа и ее проповедниками являются рабочие и крестьяне.

Она свободна, ибо никогда не была в соединении с государством.

2. Вопреки утверждениям разных победоносцевских миссионеров Народная ЕВАНГЕЛЬСКАЯ ЦЕРКОВЬ НЕ ИМЕЕТ И НИКОГДА не имела НИ ВРАЖДЫ и никакого ЧУВСТВА ЗЛОБЫ ИЛИ МЕСТИ ни по отношению к старой православной церкви, ни тем более по отношению к группе «Живой церкви».

Правда, от старой православной церкви евангельские христиане терпели страшные гонения, их требовало черносотенное духовенство от самого народа, и потому евангельские христиане не враждовали – молились за народ, как за не ведавший, что он творит, и за духовенство, как за врагов, которых Спаситель заповедал любить.

При всем этом евангельские христиане молились о пробуждении и возрождении как народа, так и православного духовенства. Евангельская Церковь может радоваться, что молитва ее начинает исполняться. Искренность такого христианского отношения доказывается тем, что теперь, когда православная церковь повержена, евангельские христиане не проявили никаких актов мести или злорадствования.

Тем более по отношению группы «Живой церкви».

НАРОДНАЯ ЕВАНГЕЛЬСКАЯ ЦЕРКОВЬ МОЛИТСЯ, ЧТОБЫ ГОСПОДЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СДЕЛАЛ ЕЕ РЕКОЮ ДУХОВНОГО ОЖИВЛЕНИЯ МНОГИХ МИЛЛИОНОВ ДУШ.

3. Вопреки утверждениям пристрастных лиц Народная Евангельская Церковь не есть секта или узкая партия ни по учению, ни по настроению.

ПО СВОЕМУ УЧЕНИЮ Народная Евангельская Церковь воплотила в себе вышеизложенные основы христианской церкви и является восстановленной первохристианской церковью, рожденной в недрах русского народа от духа Божия, растущей и живущей согласно законам, указанным в Слове Божием.

Эта церковь исчисляет своих членов и сочувствующих уже сотнями тысяч и миллионами. Она уже прошла через огонь испытаний и гонений, укреплена молитвами, слезами и кровью своих мучеников и вышла на путь плодотворного духовного творчества.

ПО СВОЕМУ НАСТРОЕНИЮ Евангельская Церковь отличается от всех существующих вероисповеданий широтою своих взглядов на инаковерующих.

В основе своего мировоззрения она положила слова великого ап. Павла: «Как бы ни проповедывали Христа, притворно или искренно, я и тому радуюсь» (Фил. 1,18) и великое изречение одного из христианских мудрецов: «в главном единство, во второстепенном свобода, а во всем любовь». Отсюда понятно, почему Евангельская Церковь с самого начала призывала к единению все вероисповедания, стремящиеся к насаждению правды Христовой.

В своих органах печати Евангельская Церковь, твердо отстаивая основы своей веры, не позволяла себе никогда оскорблять никакое вероучение.

Дух Евангельской Церкви ВСЕОБЪЕМЛЮЩИЙ, ВСЕЛЕНСКИЙ.

Движимая этим духом, она приветствует движение «Живой церкви» и готова помочь ей достигнуть поставленных ею целей.

С другой стороны, для «Живой церкви» представляется благоприятный случай принять протянутую ей руку, усвоить глубокие основы веры и духовной жизни, заложенные в фундаменте Свободной Евангельской Церкви, применить их к своему домостроительству и вместе с нею, на началах Евангелия, ревностно воздвигнуть великое здание истинной церкви Христовой.

Деятели Свободной Евангельской Церкви могут с пользою применить свои проповеднические способности в храмах «Живой церкви», а также во всем деле духовного перевоспитания народа.

Тогда порыв «Живой церкви» обопрется на твердую первохристианскую практику Свободной Народной Евангельской Церкви.

Соединенные обновленческие силы окажутся столь великими, что все препятствия будут снесены, а ГАЛИЛЕЯНИН ЕЩЕ РАЗ ПОБЕДИТ, И ЕГО ПОБЕДА БУДЕТ СОВЕРШЕННОЙ.

Но Господь говорит: «БЕЗ МЕНЯ НЕ МОЖЕТЕ ДЕЛАТЬ НИЧЕГО» (Ин. 15,5), И ПОТОМУ в ожидании радостном такого славного исхода СВОБОДНАЯ НАРОДНАЯ ЕВАНГЕЛЬСКАЯ ЦЕРКОВЬ ПРИГЛАШАЕТ ГРУППУ «ЖИВОЙ ЦЕРКВИ» начать дело ДУХОВНОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ НАРОДА.

В четверг 2 ноября во всех поместных общинах евангельской церкви будет вознесена благодарность Господу за,то, что ее многолетнее сеяние доброго плода со слезами в русском народе увенчивается обильной жатвой, которая принимается с радостью, и вместе с тем будет выражена горячая просьба, чтобы движение, стремящееся к жизни, Он сделал воистину живым, живоносным и никогда не умирающим.

Если группа «Живой церкви» пожелает в этот день во всех своих отделениях вознести к Господу такие же молитвы, это будет встречено с большой радостью.

Если группа «Живой церкви» пожелает эти молитвенные собрания сделать совместными, для евангельских христиан это будет большая радость.

Если вся группа «Живой церкви» или отдельные ее члены пожелают получить дополнительные разъяснения некоторых вопросов, то им будут даны ответы исчерпывающим образом.

Все запросы по предмету сего послания просим посылать по адресу: Ивану Степановичу Проханову, Петроград, Всероссийский Союз евангельских христиан, М.Конюшенная, д.3.

Просим писать всех сочувствующих и желающих принять предложение Евангельской Церкви.

ГОСПОДЬ СКАЗАЛ: «ОГОНЬ ПРИШЕЛ Я НИЗВЕСТЬ НА ЗЕМЛЮ И КАК ЖЕЛАЛ БЫ, ЧТОБЫ ОН ВОЗГОРЕЛСЯ» (Лук. 12,49).

Теперь уже возгорелся для России, если мы будем молиться, то он разрастется в великое неугасимое пламя очищения и спасения нашего народа.

Благодать Господа нашего Иисуса Христа да будет со всеми нами. Аминь.

С приветом во имя великого Учителя Христа, Его ученик

Совет Всероссийского Союза Евангельских Христиан

(Совет Свободной Народной Евангельской Церкви)

Председатель – И.С.Проханов

Члены; Г.М.Матвеев, В.И.Быков, И.П.Баранов, П.С.Капалыгин, С.А.Алексеев, Ф.С.Савельев, В.Т.Пелевин, А.А.Андреев, И.И.Моторин, В.Е.Егоров, Д.А.Войнов, Н.Д.Нендеровский и др.

6 сентября 1922 года.

Общины и собрания евангельских христиан имеются по всем губерниям и уездам России.

«22 ноября 1922 г. происходило знаменательное собрание в Московской общине Евангельских Христиан. Целью его было, согласно инициативе Евангельского Союза, объединить в молитве всех христиан, независимо от их церковного направления (включая и православных). Народ прямо ломился в зал, кое-как вместивший около тысячи человек.

Выступали с речами представители разных вероисповеданий.

Присутствовал архиепископ Антонин, священник Б., протодиакон и др. представители православия (не принадлежавшие ни к Тихоновской, ни к «Живой» Церкви).

Общий тон, звучавший во всех речах, был призыв к единству всех христиан.

Пресвитер евангельских христиан предложил всему собранию спеть Символ веры, этот, по его выражению, «прекрасный гимн Христу».

Пение было единодушное, молитвенное, потрясающее.

Архиепископ Антонин закончил свою речь свободной молитвой, простой и вдохновенной.

Мне было поручено говорить дважды – в середине и в конце собрания. Я не мог назвать какой-либо общины, представителем которой я являюсь, и я начал так:

«Я верую во единую, святую, соборную и апостольскую Церковь и дерзаю здесь выступать во имя Главы ее Господа Иисуса Христа. Перед Церковью, – говорил я далее, – всегда было два пути: или обмирщение, путь великой блудницы, сидящей на звере багряном, т.е. опирающейся на кровавое насилие государства [я имел в виду мирские тенденции Живой Церкви], или это был путь «жены, облеченной в солнце», путь апостолов, исповедников и мучеников»…

Постепенно в зале нарастал дух единства. Казалось, русская душа, расколотая разными церковными течениями, устремилась к своей собранности и цельности, и, когда пели «Христос Воскресе» (это не была Пасха, но было вневременное переживание Воскресения), – могучий подъем слил всех воедино; казалось, и стены вибрировали в созвучии с нашим пением.

Многие плакали. Одна женщина в молитве со слезами изливала свою радость и благодарение Богу, ибо исполнилась наконец молитва ее сердца – о единстве верующих». (В.Ф.Марцинковский. Записки верующего. Новосибирск, 1994, с.с.224–225, 236) – Прим. О.Д.

#Очерки_по_истории_церковной_смуты

А. Левитин, В. Шавров: «Раскол в расколе»

Вторая половина 1922 года – интереснейшее время в истории Риской Церкви. В эти несколько месяцев появляются течения, которые и сейчас, почти через полвека, определяют жизнь Русской Православной Церкви. Всякий, кто интересуется историей Русской Церкви и ее современным положением, должен с пристальным вниманием изучить события 1922 года. Это была тяжелая полоса в истории Русской Церкви.

События сменяются с кинематографической быстротой – новь; фигуры появляются чуть ли не ежедневно, иногда для того, чтобы тут же отойти в истерическое небытие. Большой интерес представляют документы этого времени; никогда общественная физиономия того или другого деятеля не раскрывалась так полно и определенно, как в эти дни.

Вот, например, мы раскрываем журнал «Живая Церковь» № 5. На первой странице следующее воззвание:

«Мы, Сергий, Митрополит Владимирский и Шуйский, Евдоким, архиепископ Нижегородский и Арзамасский и Серафим, Архиепископ Костромской и Галичский, рассмотрев платформу Высшего Церковного Управления и каноническую законность Управления, заявляем, что целиком разделяем мероприятия Высшего Церковного Управления, считаем его единственной, канонической, законной верховной церковной властью и все распоряжения, исходящие от него, считаем вполне законными и обязательными. Мы призываем последовать нашему примеру всех истинных пастырей и верующих сынов Церкви, как вверенных нам, так и других епархий.

Митрополит Сергий, архиепископ Серафим, архиепископ Евдоким.

16–20 июня, 1922 года. Ни один историк не может пройти мимо этого документа. Остановимся на нем и мы.

Итак, первая подпись под этим воззванием принадлежит Сергию. Митрополиту Владимирскому и Шуйскому (впоследствии Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси), общепризнанному родоначальнику переживаемого нами сейчас периода Русской Церкви – это одно уже заставляет нас отнестись к его личности с пристальным вниманием. Объективная характеристика покойного патриарха Сергия тем более необходима, что мы ее не найдем нигде, ни в нашей, ни в зарубежной литературе. Все, что писалось до сих пор о патриархе Сергии, это либо льстивые панегирики (как например, изданная Московской Патриархией в 1947 году книга «Патриарх Сергий и его духовное наследство») или злопыхательские памфлеты тех, кто никак не может простить покойному его признания советской власти и его позицию, которую он занял во время Отечественной войны. Историки обычно излагают биографии больших исторических деятелей, уделяя главное внимание основным событиям их жизни, не обращая особого внимания на детали. Между тем иной раз детали больше характеризуют человека, чем его официальная биография. С такой малозначительной детали мы начнем и характеристику патриарха Сергия.

Во время войны митрополит Сергий (тогда еще Патриарший Местоблюститель) принимал иностранного корреспондента. Интервьюер спросил высокого собеседника: «Какова ваша программа?» – «Моя программа, – ответил Сергий, – программа Духа Святого. Я действую по нужде каждого дня» (Патриарх Сергий и его духовное наследство. М., 1947, с. 253).

В.Н.Лосский, который сообщает об этом факте, умиляется; умиляется редакция; должен умилиться, конечно, и читатель. Ну что ж, мы готовы бы и умилиться, но все же нас гложет червь сомнения. С детства мы привыкли ежедневно повторять следующие слова: «Верую в Духа Святого… глаголавшего пророки». Но кто были пророки? Это были люди огненного темперамента, неколебимой духовной силы, необыкновенного мужества. Они всегда и везде шли против течения, глядели по-орлиному далеко вперед и очень мало думали о том, чтоб «приспосабливаться к понятиям своего времени» и «действовать по нужде каждого дня». Таковы были они все – от Моисея до Ильи и от Ильи до Иоанна Крестителя. И Церковь, преклоняясь пред ними, верует, что они вдохновлялись Духом Святым — Духом Истины, которого мир не может принять, потому что «не видит Его и не знает Его» (Св.Иоанн, 14–17).

Попробуйте поставить рядом с этими могучими фигурами патриарха Сергия и его преемников, которые действуют «по нужде каждого дня». Нет, уж лучше поменьше им говорить о Духе Святом… не похожи они на пророков!

И все же, несмотря на все сказанное, мы преклоняемся перед патриархом Сергием и с глубоким уважением относимся к его памяти. Он был человеком великого благочестия и человеком, глубоко преданным Церкви. «ею свою жизнь он думал о ее благе. И оппортунизм патриарха Сергия, который проходит красной нитью через всю его жизнь, объясняется не личными причинами, а соображениями церковного блага. Если искать аналогии в истории Церкви, его можно сравнить с Феодоритом Кирским, который, живя в годину жестокой церковной распри, умел находить равнодействие между враждующими партиями.

Мы не будем подробно излагать биографию патриарха Сергия, так как она подробно (с фактической стороны) изложена в уже упомянутой книге «Патриарх Сергий и его духовное наследство», за что следует выразить благодарность неутомимому и трудолюбивому работнику на ниве Христовой Анатолию Васильевичу Ведерникову. Остановимся лишь на основных фактах биографии патриарха, которые помогут нам уяснить его позицию в 1922 году.

В 1895 году появляется магистерская диссертация иеромонаха Сергия «Православное учение о спасении». Это произведение можно назвать классическим произведением русского богословия. Критика схоластического филаретовского богословия пронизывает всю книгу. Трудно себе представить книгу, столь резко расходящуюся с официальной богословской доктриной, как диссертация иеромонаха Сергия. В 90-е годы, при Победоносцеве, таких вещей не любили. Какова же была судьба автора этой книги? Ответ будет неожиданный – автор сделал блестящую карьеру: через 6 лет (34 лет от роду) он становится ректором Петербургской духовной академии и епископом Ямбургским, викарием Петербургской епархии. Чем это объяснить? Объясняется это тем, что автор «Православного учения о спасении» облек свою идею в столь академическую форму, что внутренний смысл его книги был понятен только посвященным.

Другой пример. В период революции 1905 года и в предреволюционные годы позиция епископа Сергия по существу очень мало чем отличалась от позиции епископа Антонина. Человек гуманный и либеральный, он сочувствовал освободительному движению, оплакивал жертвы 9 января, искал связей с интеллигенцией, участвовал в религиозно-философском обществе.

Результат: епископ Антонин попадает после 1905 года на покой, в монастырь, где его единственным занятием является дрессировка медведя, а у епископа Сергия – новый взлет. В октябре 1905 года он назначен архиепископом Финляндским и Выборгским. 6 мая 1911 года он получает назначение постоянным членом Синода, в марте 1912 года он – председатель Предсоборного совещания при Синоде, через несколько лет он награжден бриллиантовым крестом на клобуке.

Почему такая разница в судьбах двух бывших петербургских викариев? Причины следует искать в различии их тактики: человек мягкий, деликатный, умеющий ладить с начальством (но без подхалимства и унижения своего достоинства), епископ Сергий преуспевает там, где его экстравагантный собрат исчезает в пучине житейских бурь. Примерно такую же позицию занимает он и в 1917 году (в львовские времена), и в 1922 году (во время изъятия ценностей). Тихо, осторожно, без крайностей, без нажимов, сохраняя достоинство, но не обостряя ни с кем отношений — такова линия митрополита (впоследствии патриарха) Сергия. Придя в обновленческое движение, митрополит Сергий занял ту же позицию. Признав ВЦУ, он спокойно и тихо сидел у себя во Владимире, пока не наступил «раскол в расколе», а в сентябре выступил в союзе с Антонином Грановским против «Живой Церкви».

Не меньшего внимания заслуживает и второй иерарх, поставивший свою подпись под воззванием: архиепископ Нижегородский Евдоким, которому предстояло сыграть в расколе очень важную роль. Архиепископ (впоследствии обновленческий митрополит) Евдоким был незаурядной фигурой среди дореволюционной иерархии; человек импульсивный, честолюбивый, талантливый, он сделал блестящую карьеру.

Василий Иванович Мещерский родился в 1869 году. После окончания Московской духовной академии он быстро становится магистром богословия и решает посвятить свою жизнь научной деятельности. Однако кропотливая научная работа оказывается слишком мелким плаванием для Василия Ивановича. Вскоре он принимает монашество с наречением ему имени Евдоким. Искренний религиозный порыв, видимо, сочетается у него с честолюбивыми желаниями. После принятия монашества звезда Евдокима ярко разгорается: в 1903 году, 34 лет от роду, он становится уже ректором Московской духовной академии, а через год – в январе 1904 года – он становится архиереем. Его речь на наречении очень характерна для нового епископа.

«Господи, я хотел бороться с Тобой и боролся, как Иаков, – говорил Евдоким. – Я хотел бежать от Твоего лица, как бежали многие. Ты видел и знаешь это. Мне хотелось еще многие годы не возлагать на себя бремени святительства. Но не смел я противиться Тебе. Да будет же воля Твоя! Я давно бесповоротно отдал всего себя Тебе и дал обет быть верным Тебе даже «до крови». Пусть «живу к тому не аз, но живет во мне Христос» (Гал. 2,20). Исповедую перед всей вселенной, что я горячо любил Тебя всегда и от дней моей юности и посильно исповедывал всюду Имя Твое Святое. И пастырство, которое я сейчас приемлю, есть самое наглядное и убедительное доказательство моей любви к Тебе. Верю, что в этот единственный день и час в моей жизни вашими освященными руками Сам Христос подает мне жребий пастырского служения. Верю, что Ты со мною, Господи. Не археологическими доказательствами, не филологическими изысканиями, не философскими доводами только убедился я в Твоей всеблагой и всемогущей Деснице. Нет, я зрел Тебя не раз в течение своей жизни. Я даже осязал Тебя. Ты не раз стучался в двери моего сердца. Я знаю, что Ты ближе к человеку, чем окружающий его воздух, ближе его одежды, ближе даже его собственного тела.

Бросая беглый взгляд на прожитую жизнь, теперь только особенно ясно вижу я, как Ты не раз касался таинственных струн моего сердца, как Ты влек меня с раннего детства на путь служения Тебе. Много раз я уклонялся – от Тебя, но Ты неожиданно возвращал меня на путь, с которого, Думал я, ушел раз навсегда. Среди каких бедствий провел Ты меня целым, из какой бездны провел Ты меня невредимым! Много раз над моей головой собирались черные тучи, что не было просвета ниоткуда. Иногда казалось, что уже все погибло. И вот в тот самый момент, когда мне казалось, что более не от кого ждать помощи, Ты приходил ко мне и выводил меня снова на свой необъятный Божий простор, наполняя сердце мое радостью, давал мне силы и бодрость нести свою тяжелую ношу в крутую гору жизни. Но довольно об этом. Не буду приподнимать завесу своей внутренней жизни. Об этом узнают люди впоследствии…»

Конец речи делает честь прозорливости Евдокима:

«С Тобою, Господи, не страшны мне и грядущие судьбы Церкви, что бы ее ни ожидало на пути ее исторического существования, а ее многое ожидает…»

Хиротония архимандрита Евдокима во епископа Волоколамского состоялась 4 января 1904 года в большом Успенском соборе в Кремле. Рукоположение совершали: митрополит Московский и Коломенский Владимир, архиепископ Ярославский Сергий, состоящие на покое епископы Григорий, Иоанн и Антоний, а также епископы Иркутский Никанор, Можайский Парфений, Дмитровский Трифон, Ямбургский Сергий (Страгородский, будущий Святейший патриарх), Балахнинский Исидор и Алексинский Иннокентий.

Еще несколько лет – и епископ Евдоким едет в Америку в качестве викария архиепископа Тихона. Он прожил в Америке 10 лет, чувствовал себя там как дома и навсегда полюбил эту страну. Под влиянием американских впечатлений у епископа Евдокима пробуждается критическое отношение к русской действительности. Русская отсталость больно ранит его сердце – и он возвращается из Америки не таким, каким ехал туда. Надо же было, чтоб возвращение его на родину пришлось на 1917 год, когда наступила эпоха переоценки всех ценностей.

В 1918 году Евдоким получает назначение в Нижний Новгород, с возведением в сан архиепископа. Здесь он сумел, со свойственной ему «американской деловитостью», наладить приличные отношения с новой властью и оградить интересы подчиненного ему духовенства. О его позиции во время раскола он сам говорит в ряде документов, опубликованных в 1922 году, ярко и красочно, причем и здесь, как в его речи на наречение, искренние ноты, на наш взгляд, чередуются с некоторой декламацией, за которой чувствуется самовлюбленная натура.

Вот перед нами его Послание, обошедшее в то время всю провинциальную прессу, в котором архиепископ определяет свою политическую и церковную позицию. (Живая Церковь №3, с. 18–19.)

«…Всем православным христианам, пастырям и архипастырям

(открытое письмо).

Меня просят открыто высказаться по вопросу о моем отношении к советской власти и по вопросу о состоянии дел Церковного Управления в настоящее время. Отвечаю. Мое абсолютно честное, лояльное отношение к советской власти мною было письменно изложено еще 24 ноября в докладе, поданном в Нижегородский губернский исполком и напечатанном потом в газете.

Мое отношение к советской власти и ныне, в 1922 г., не изменилось ни в какой мере и степени. Все управление епархией мною строго построено на этом принципе. Никаких сколько-нибудь существенных столкновений с гражданской властью не только у меня, но и у всей Нижегородской епархии за все протекшие четыре года не было, и ничего, кроме чувств благодарности, не могу высказать местной гражданской власти за ее вполне корректное отношение к церкви нижегородской.

Не подлежит никакому сомнению, что наше Высшее Церковное Управление за короткое время своего, обновленного Собором, существования наделало много крупнейших ошибок, просмотров и недомолвок. Ошибки все эти ярко отмечены прессой и отчасти прогрессивной группой духовенства, бывшего у патриарха Тихона с известным докладом. Об ошибках Высшего Церковного Управления я писал в Синод и самому патриарху. В одном из докладов я вынужден был высказаться так: «Вы работаете на разрушение Церкви Божией».

Привести в нормальное состояние крайне расстроенные дела церковного управления в настоящее время возможно только поместным Собором. Мы переживаем глубокий мир в Нижегородской епархии. Многие говорят, что в прежнее, дореволюционное время так хорошо не жилось в епархии, как живется в настоящее время. Думаю, что этот мир возможен и для всей Русской Церкви. И как я желал бы, чтобы этот мир скорее водворился для блага и спокойствия всех. Всех верующих, от мирянина до пастыря и архипастыря, я очень прошу в настоящее время сосредоточить все свое внимание на крайне остром моменте, переживаемом Церковью, и всемерно помочь ей выйти на пути мирного, чисто христианского, абсолютно честного строительства жизни.

Помните: каждый из вас будет отвечать за тот или другой исход совершенных церковных дел.

Прошу верить, что, когда я пишу эти строки, я ничего ни у кого не ищу и не домогаюсь, кроме одного мира и блага церковного и общественного, и от всяких почестей решительно отказываюсь.

Архиепископ Евдоким, 19 мая 1922 года.

В соответствии с такой позицией преосвященного Евдокима 19 июля 1922 года собрание духовенства в Нижнем Новгороде, в Дивеевском подворье, приняло резолюцию о признании ВЦУ. Резолюция была подписана архиепископом Евдокимом и Серафимом Костромским, а также викариями Евдокима епископами Михаилом, Варнавой и Макарием. Среди других архиереев, принявших обновленческое движение, следует назвать архиепископов Серафима Костромского, Тихона Воронежского, Иоанна Кубанского, Вениамина Рязанского и других. Все они, разумеется, не могли сочувствовать «Живой Церкви», восставшей против ученых монахов и открыто провозгласившей, что она намерена раз и навсегда покончить с архиерейской властью; все ждали лишь знака, чтоб выступить против живоцерковников.

Наряду со старым архиерейством в оппозиции к «Живой Церкви» оказался Петроград. А.И.Введенский, А.И.Боярский и Е.Х.Белков – старые признанные вожди обновленчества – обосновались вновь в Петрограде и ждали лишь знака, чтоб восстать против Красницкого.

Обстановка, сложившаяся в это время в Петрограде, заслуживает особого внимании – и мы намерены посвятить ей особую главу. Теперь лишь укажем, что при всех разногласиях, разъедавших тогда петроградскую церковь, можно отметить один пункт, в котором все были согласны: всех объединяла неприязнь к Красницкому, который для всех стал в это время воплощением всего темного, предательского, пошлого, что было в тогдашней церкви.

Единственной надеждой Красницкого могла быть поддержка государственной власти, однако и здесь, как выяснилось, Красницкий сильно обманулся в расчетах. «Мостик не переброшен, каждый идет своей дорогой» , – вынужден был признать Красницкий в своем заявлении на съезде после приема у М.И.Калинина.

Таким образом, Православная Церковь после пресловутого живо-церковного съезда представляла собой пороховой погреб; достаточно было поднести спичку, чтоб произошел взрыв.

Эту спичку чиркнул епископ Антонин.

В августе он получил пышный титул – митрополита Московского и всея Руси. Сам Антонин, однако, относился к этому титулу весьма скептически, а через год и официально снял с себя титул митрополита, поэтому мы будем называть его по-старому – епископом.

20 августа 1922 года епископ Антонин, сразу после окончания съезда, провозгласил с амвона программу «Союза Церковного Возрождения»; одновременно он разразился резкими выпадами против «Живой Церкви» и лично против Красницкого, которого назвал жандармом в рясе.

24 августа он провозгласил свою программу в соборе Заиконоспасского монастыря в присутствии 78 духовных лиц и 400 мирян. Собрание одобрило программу Антонина и избрало свой центральный комитет в составе 5 человек: епископа Антонина, протоиереев Вл. Страхова и Георгия Чижикова и мирян Александра Викторовича Силоваева и Ивана Васильевича Паутина.

Цифра 5 была избрана не случайно: только что перед этим ЦК «Живой Церкви» избрал президиум из 5 человек, который являлся своеобразной пародией на Политбюро. В «политбюро» живоцерковников входили:

В. Д. Красницкий (председатель), заместитель прот. Ал. Каменский, ответственный секретарь священник Д.М.Соловьев и члены, прот. о.Братановский и протодиакон Покровский. Кандидатами в президиум являлись: прот. О.Алексий Дьяконов (Ярославль), о. Петр Сергеев (Воронеж), о.Красотин (Ярославль), о. Поликарпов (Орел), епископ Богородский Николай Федотов и А.И.Соколов (Москва) и А.И.Новиков (управляющий делами ВЦУ).

Таким образом, две организации – «Живая Церковь» и «Возрождение» – противостояли в Москве друг другу. «Союз» Антонина рос, как снежный ком. Никогда за всю свою долгую жизнь Антонин не был так популярен: его встречали в храмах с неописуемым восторгом; люди, которые вчера еще величали его «прохвостом», теперь целовали ему руку. Выступления Антонина производили потрясающее впечатление: трудно представить себе что-нибудь более язвительное, едкое, остроумное, чем речи Антонина этого периода. Подлая выходка Красницкого, изгнавшего Антонина со съезда, надо прямо сказать, дорого обошлась живоцерковникам. «Держиморды», «подхалимы», «холуи», «Иуды», «шкурники», «мерзавцы»   вот эпитеты, которые сыпались на их головы. Этим, однако, дело не ограничилось. Если учесть, что это говорилось открыто, с кафедры, в такое время, когда всякий выпад против «Живой Церкви» характеризовался как «церковная контрреволюция», со всеми вытекающими отсюда последствиями, и когда большая часть духовенства, терроризованная живоцерковниками, и пикнуть не смела, – то можно судить об эффекте, который производил Антонин.

Если откинуть полемический задор и элементы раздражения, которые имелись у Антонина, то его возражения против «Живой Церкви» сводились к протестам против ее кастовости, к тому, что они пользуются недостойными методами (какими именно, он не расшифровывал, но все и так понимали, в чем дело). Он выступал также в защиту монашества и бичевал живоцерковников за их беспринципность, ярким проявлением которой было требование о снятии отлучения от Церкви с графа Л.Н.Толстого.

В это же время епископ Антонин обратился с конфиденциальным письмом к архиереям старого поставления, призывая их протестовать против «Живой Церкви». Это обращение дало положительный результат: архиепископ Рязанский Вениамин ответил Антонину письмом, в котором выражал одобрение его идеям, а митрополит Сергий опубликовал следующую декларацию, инспирированную и одобренную Антонином.

«Я решительно протестую, – писал митрополит Сергий, – против тех постановлений Живой Церкви, которые приняты в отмену основных требований церковной дисциплины и тем более вероучения. Некоторые из этих постановлений являются для меня недопустимыми безусловно, некоторые нарушают компетенцию нашего Поместного Собора, а некоторые неприемлемы до этого Собора. К первому разряду я отношу снятие отлучения с графа Толстого (другими словами, с толстовцев), отрицавшего Божество Иисуса Христа, Его рождение от Девы, Воскресение плоти и др., что все содержится в Символе Веры. Ко второму отношу разрешение священнослужителям вступать в брак и оставаться в сущем сане, не исключая и архиереев (44 правило 6 Вселенского Собора и 25 Апостол), разрешение священнослужителям вступать в брак после хиротонии (Апост.прав. 26 и 6 Вселенского Собора – 14) – допущение к священнослужению второбрачных (Апост. Пр.17, Вас.Вел., Пр.12) или женатых на вдовах (18 Апост. Пр.).

Так как нарушение указанных Правил влечет за собой безусловное запрещение и даже извержение из сана, то и сознательно участвующий в священнослужении с запрещенным или изверженным или разрешающий такое священнослужение подпадает тому же. Т.о. 1) нарушителям я не могу и не буду давать разрешения священнодействовать в моей епархии, 2) женатые епископы, впредь до разрешения дела на Соборе, не будут мною признаваемы в их сане, а равно и рукоположенные ими, 3) сам я вынужден буду прекратить общение как с нарушителями этих Правил, так и с теми, кто будет разрешать такие нарушения». (Правда, 1922, 23 сентября, №214).

Что касается Евдокима, то он опубликовал письмо Антонина для всеобщего сведения (таким образом, о нем узнали живоцерковники), а затем заявил о создании собственной группировки со следующей программой:

1. Полное отделение Церкви от государства по примеру первых трех веков христианства и полное невмешательство Церкви в дела государства. 2. Полное равенство всех членов Церкви от епископа до последнего верующего мирянина. 3. Реформа церковно-общественной жизни на основе источников лучшей, золотой поры христианства (Св. Писание, предания и др.). 4. Содержание духовенства путем личного труда, совершенно обязательного для всех, и на добровольные пожертвования. 5. Монастыри на службе ближним. 6. Богословское образование для подготовки просвещенных пастырей и мирян в полном соответствии с декретами правительства. 7. Организация церковного управления по взаимному соглашению всех верующих. (См.: Наука и религия, 1922, №12.)

В это же самое время о своей солидарности с Антонином объявила петроградская организация «Живой Церкви» (во главе с Введенским, Боярским и Белковым).

Красницкому было о чем подумать: положение становилось угрожающим, тем более, что выдвинутый им только что на пост управляющего делами ВЦУ А.И.Новиков неожиданно стал поддерживать Антонина и объявил о создании им «левого крыла» «Живой Церкви».

Красницкий, однако, не собирался сдаваться: свой последний козырь он еще не пустил в ход. Он энергично боролся против Антонина и, пользуясь властью заместителя председателя ВЦУ, продолжал рассылать по стране грозные циркуляры. В Москве его главной опорой был выдвинутый им в епископы Николай Федотов.

Николай Владимирович Федотов действительно выделялся в среде живоцерковников по своей эрудиции и кругозору. Ему было тогда 56 лет (он родился в 1866 г.). После окончания Духовной семинарии и Варшавского университета он принял сан священника и был командирован в Италию – в Палермо, где провел большую часть своей жизни. После революции он служил настоятелем собора в Ейске; 24 июля он был рукоположен во епископа Ейского (он был вдовцом), однако через две недели был переведен епископом Богородским (собственно, после хиротонии он из Москвы не уезжал). В это время он служил в храме Христа Спасителя и выступал здесь в защиту «Живой Церкви».

Порой разыгрывались и здесь трагикомические сцены. Так, однажды епископ, защищая принцип женатого епископата, с кафедры говорил о святости брака и заявил, что он гордится тем, что у него есть дочь. Вдруг из толпы раздался возглас: «Родить детей кому ума недоставало!» Растерявшийся епископ ничего не ответил и, прервав проповедь, ушел в алтарь.

Между тем «война холодная» стала переходить в «войну горячую»: после словесной дуэли начались инциденты, которые (благодаря несдержанному, раздражительному характеру Антонина) носили исключительно острый характер. Так, Николай Федотов, злоупотребив своим правом викария, назначил в один из храмов священника без санкции Антонина. Антонин, узнав об этом, пришел в этот храм перед Всенощной, ворвался в алтарь, сорвал с оробевшего священника облачение и буквально вышвырнул его из церкви. «Это буйно помешанный», – говорил, качая головой, узнав об этом, Красницкий. Больше, однако, никого без санкции Антонина никуда не назначали. Инциденты, однако, продолжались. Они были неизбежны при той страстности, с какой велась борьба.

Грандиозный скандал разыгрался в воскресенье 10 сентября в Страстном монастыре. На этот день была назначена хиротония прот. Константина Федоровича Запрудского во епископа Витебского. Хиротонию должен был совершать Антонин. Сослужить ему должны были епископ Николай Федотов, а также представители ЦК «Живой Церкви»: В.Красницкий, А.Нименский и П.Сергеев. Это была первая богослужебная встреча противников – и вряд ли можно было ожидать от нее что-нибудь доброе. Действительность, однако, превзошла все ожидания.

Уже с самого начала богослужения митрополит вел себя так, как будто он не замечает Красницкого: когда после возгласа Красницкий ему кланяется, Антонин не отвечает благословением. Когда во время малого входа Красницкий хотел (по обычаю) поддержать Антонина, тот резко от него отстранился. Самое страшное случилось, однако, перед Символом Веры; как известно, при словах «Возлюбим друг друга» все священнослужители подходят к архиерею для взаимного лобзания «и глаголет архиерей: Христос посреде нас. И отвечает целовавый: И есть, и будет» (Служебник). «Нет Христа между нами», – проговорил на всю церковь Антонин, когда к нему подошел Красницкий; то же самое сказал он П.Сергееву – одному из самых активных живоцерковников. «Нет и не надо», – единственное, что мог ответить оторопевший Красницкий (такого реприманда даже он, человек, которого трудно было чем-либо смутить, не ожидал).

Это, однако, еще не было концом. 10 сентября, при вручении жезла новому епископу, Антонин произнес, по обычаю, речь. Это был настоящий обвинительный акт против белого епископата и против «Живой Церкви»: все тут им припомнилось – и карьеризм, и доносы, и недостойное поведение в быту. Впечатление было настолько сильное, что Николай Федотов туг же решил выступить с опровержением. В народе поднялся невообразимый шум. Такого еще не видели стены древнего храма.

Все рассказываемое нами до такой степени ни с чем не сообразно, что мы считаем нужным подтвердить это подлинным документом. Вот перед нами два заявления, поданные в ВЦУ «пострадавшими» (живоцерковными владыками и батюшками).

«Мы, епископы из белого духовенства, выражаем свой протест против образа действий митрополита Антонина в отношении к нам 6 сентября в Сретенском монастыре. За Всенощным бдением митрополит Антонин выразился так: «…попы закрывают монастыри, сами садятся на жирные места; пусть знают попы, что пропадут монахи пропадут – и они».

В Страстном монастыре 10 сентября митрополит, при вручении жезла новохиротонисанному епископу из белых Константину Запрудскому, выразился так: «Попы лезут в архиереи, чтобы пить и курить». В результате, во время моей речи к народу, поднялся невероятный шум и крик, а при выходе из церкви одна женщина крикнула мне: «Какой ты архиерей?»

А когда я спросил: «А чем я плохой?» Она ответила: «Ты пьяница, слышишь, что о тебе говорят?»

Под влиянием речи митрополита епископ Константин упал в обморок.

Докладывая об этом, прошу ВЦУ предать митрополита Антонина епископскому суду за опозорение нашей чести, за клевету и возбуждение народных масс против нас. В ином случае мы будем вынуждены обратиться к народному суду.

Епископ Богородский Николай Федотов,

викарий Московской епархии. Преосвященный Николай Гиляровский, уезжая, просил меня присоединить его подпись к настоящему заявлению епископа Николая, что и делаю.

Член ВЦУ протоиерей А.Нименский.

Епископ Константин Витебский.

«Во ВЦУ протоиерея Владимира Красницкого,

протоиерея Петра Сергеева. 10 сентября с.г. во время служения Божественной литургии в Страстном монастыре митрополит Антонин в то время, когда по церковному уставу мы подходили к нему, чтобы ответить приветствием мира на подобное же приветствие с его стороны, громко объявил нам: «Между нами нет Христа». Равным образом преосвященный митрополит Антонин, очевидно, по тому же мотиву, уклонился и от преподания священнослужителям Тела и Крови Господних. Мы, подходившие к преосвященному митрополиту Антонину в этот священный момент с чувством христианского мира и почтения, были глубоко смущены и обижены этим его поступком, а посему просим Высшее Церковное Управление напомнить митрополиту Антонину слова Спасителя, Мф.5, 22–24 и разъяснить ему обязанности архиерея при совершении литургии.

Прот. В.Красницкий, прот. П.Сергеев.

Никакого результата это обращение живоцерковников в ВЦУ (то есть к самим же себе), разумеется, не дало, и дело продолжало быстро идти к расколу.

«Ну, посудите сами, можно ли иметь дело с человеком, который идет на такие штуки», – говорил через 20 лет об Антонине А.И.Введенский, рассказывая об инциденте в Страстном монастыре.

Действительно, епископа Антонина можно упрекнуть в излишней резкости и крайней невоздержанности. Этот инцидент имел, однако, и положительное значение: все больше рассеивался миф о всемогуществе «Живой Церкви», созданной Красницким, который стремился всем внушить, что он и советская власть – одно и то же.

Этот миф был окончательно развеян 22 сентября 1922 года, когда Антонин официально заявил о своем выходе из ВЦУ и о прекращении евхаристического общения с живоцерковниками.

Непосредственным поводом к расколу послужило одно незначительное обстоятельство, очень характерное для той смутной эпохи. Под непосредственным влиянием решений съезда «Живой Церкви» один из викарных епископов заявил о снятии им с себя монашеских обетов. Это отречение было сделано им под давлением живоцерковников: в действительности он сохранил верность своим обетам и в настоящее время является одним из старейших архипастырей Русской Православной Церкви. Мы, конечно, ни на минуту не собираемся ставить владыке в вину его минутную слабость и вынуждены об этом упомянуть только в силу необходимости, так как этот незначительный сам по себе инцидент сыграл в начинающемся расколе роль «убийства в Сараево».

Владыка Антонин, узнав об отречении епископа Сумского, заявил, что отныне его епископом не признает и считает его простым мирянином. Между тем В.Д.Красницкий задался целью во что бы то ни стало ввести отрекшегося от монашества архиерея в ВЦУ – в результате последовала целая буря, и 22 сентября в Заиконоспасском монастыре Антонин официально объявил о расколе.

Стремясь к наибольшей точности, передаем здесь слово самому владыке. Рассказав о том, что в результате идейных разногласий между ним и Красницким возникли трения, епископ Антонин переходит к фактической стороне дела. «Эти трения между нами усилились, – говорит он, – во-первых, потому, что я потребовал от протоиерея Красницкого передать мне печать ВЦУ для того, чтобы он не имел возможности рассылать без моего ведома таких бумаг, с которыми я не согласен, а он отказался исполнить мое требование; во-вторых, потому, что группа «Живая Церковь» ввела в состав ВЦУ Сумского епископа Корнилия, отказавшегося от монашеских обетов и тем лишившего себя епископского сана, и, в-третьих, потому, что уполномоченные группы «Живая Церковь» на местах совершают целый ряд насилий над невинными людьми только за то, что они не принимают программы группы «Живая Церковь»… Конечно, эта распря внесет большое смущение в среду православных людей и, быть может, произведет даже целый раскол, но пусть лучше будет это, чем ложь, фальшь и насилие в церковных делах». (См.: Соборный разум, Петроград, 1922, №1, с.7.)

«Епископ Николай Федотов состоит викарием Митрополита Московского, и как член ВЦУ – в канонической солидарности с ее председателем. Между тем епископ Николай занял совершенно вызывающее, фрондирующее положение к своему епархиальному архиерею, а как подписавший антиканонические резолюции съезда, разорвал каноническое и нравственное общение со мной, как с председателем ВЦУ.

Сим заявляю, что он не имеет нравственного права совершать богослужение нигде в Московской епархии как не состоящий в каноническом общении со своим епархиальным архиереем, и все те действия, которые он будет совершать без нравственного согласия со мной, будут для меня антиканоническими. И те хиротонии, которые ВЦУ назначит и совершит без моего ведения и согласия, в обход и игнорирование меня, я не признаю и откажусь войти с новыми ставленниками в общение». (Там же, с. 9.)

Это уже был открытый раскол, поскольку епископ Антонин заявил, что он не будет признавать действий ВЦУ, в которых участвует епископ Корнилий (а епископ Корнилий, как член ВЦУ, принимал участие во всех действиях ВЦУ), тем самым Антонин игнорировал все действия ВЦУ. Поскольку Антонин заявил, что он порывает общение с Николаем Федотовым только потому, что тот участник съезда (с Красницким Антонин еще раньше порвал каноническое общение), а большинство ВЦУ – участники съезда, он тем самым порывал общение с ВЦУ.

«Живая Церковь» подняла брошенную ей перчатку. В своем заседании от 23 сентября 1922 года ВЦУ постановило снять Антонина со всех занимаемых им должностей и предложить ему в 24 часа покинуть пределы Московской епархии. И тут Красницкий решил, что настал момент пустить в дело главную козырную карту, в силу которой он верил так же, как пушкинский Герман в силу своих трех карт. 28 сентября Красницкий от имени ВЦУ обратился в ОГПУ с настойчивой просьбой выслать Антонина из Москвы, так как вокруг него группируется вся контрреволюция в приходах и он становится знаменем контрреволюции.

Ответ был получен в тот же день. Красницкому было указано, что, согласно декрету об отделении Церкви от государства, органы власти не имеют никаких оснований вмешиваться в церковные дела, не имеют ничего против Антонина Грановского и нисколько не возражают против организации нового, второго ВЦУ.

Это было ошеломляюще; оказалось, что Красницкий переоценил свои возможности. Его могущество исчезло в один день.

В то же время раскол в расколе стал фактом. Отныне в Москве было уже два церковных центра: один – в Троицком подворье, другой – в Заиконоспасском монастыре.

«Нет Христа между нами!» – во всеуслышание заявил епископ Антонин Красницкому. Был ли Христос в Русской Церкви в это время? Такой вопрос, может быть, задаст себе верующий читатель, прочтя эту главу. А что скажет читатель неверующий? «Вот ваша церковь», – с злорадной усмешкой заметит он. Нет, это не наша церковь, ответим ему мы, это только одна часть нашего духовенства. И тут вспоминается старая женщина, которой один из авторов как-то стал рассказывать о церковных делах. «Это все меня не интересует, – с кроткой улыбкой перебила она. – Я люблю ходить в церковь, всегда становлюсь перед Распятием и чувствую, что Христос смотрит мне в душу, а до всего остального мне дела нет».

Именно так и рассуждало подавляющее большинство верующих — они исповедывались, причащались, возносились душой к Богу под звуки чудесных песнопений православной литургии и в эти моменты совершенно забывали (а многие даже и не знали) о шумных спорах между различными церковными направлениями. Они чувствовали около себя Того, Кто сказал: «Аз с вами до скончания века». Поэтому мы отвечаем: «Нет, Христос в Русской Церкви был, есть и всегда будет».

#Очерки_по_истории_церковной_смуты

 

А. Левитин, В. Шавров: «Год 1922-й»

«Не следовало бы тебе злорадно смотреть на день брата твоего, на день отчуждения его; не следовало бы радоваться о сынах Иуды в день гибели и расширять рот в день бедствия. Не следовало бы тебе входить в ворота народа Моего в день несчастия его и даже смотреть на злополучие его в день погибели его, ни касаться имущества его в день бедствия его. Ни стоять на перекрестках для убивания бежавших, ни выдавать уцелевших из него в день бедствия». (Книга пророка Авдия 1,12–14.)

Эти слова древнего пророка, обращенные к единокровному с иудеями народу Едома, вступившему в союз с врагами евреев, невольно вспоминаются, когда речь идет об обновленцах. В час величайшей драмы, которую переживала когда-либо Русская Церковь, часть ее служителей решила воспользоваться несчастиями своих братьев для личных выгод. Это опозорило обновленческое движение в глазах народа, оттолкнуло от него широкие массы и завело его в тупик.

Предательство и карьеризм – воплощением этих главных пороков обновленчества была «Живая Церковь».

Невозможно указать точную дату возникновения «Живой Церкви». Первоначально это было лишь название журнала, придуманное, как мы видели, свящ. С.Калиновским. Уже в первые дни после переворота этим именем стали называть все обновленческое движение в целом; термин «живоцерковник» стал в быту синонимом обновленца – сторонника майского церковного переворота. В это же время в стенах Троицкого подворья, на дверях одного из кабинетов, появилась загадочная надпись: «Центральный комитет группы «Живая Церковь». Это был штаб священника В.Д.Красницкого, который сразу же задался целью создать стройную централизованную организацию, состоящую из особо отобранных людей, по типу политической партии. Самый термин «Центральный комитет» отнюдь не был случайностью. Как популярно объяснял священник Евг. Белков (первоначально ярый сторонник «Живой Церкви»), взаимоотношения между Высшим Церковным Управлением (ВЦУ) и Центральным комитетом (ЦК) группы «Живая Церковь» – были аналогичны взаимоотношениям между ВЦИК и ЦК РКП(б). Что касается самой группы «Живая Церковь», то она по мысли ее организаторов, должна была играть роль авангарда обновленческого движения.

Невозможно точно определить первоначальный состав ЦК. Это, вероятно, не смогли бы сделать и сами его руководители. Считалось – или, вернее, – подразумевалось, что в него входят все главные деятели переворота. Однако из этой группы следует прежде всего исключить А.И.Введенского, который хотя формально и входил в «Живую Церковь», но после ранения в июне 1922 года на два месяца вышел из игры и поэтому не принимал участия в организации «Живой Церкви». Это, впрочем, не очень печалило В.Д.Красницкого: он сразу же постарался забыть о своем блестящем соратнике и не включил его ни в один из органов «Живой Церкви». Что касается епископа Антонина, то он с самого начала занял враждебную, резко отрицательную позицию по отношению к «Живой Церкви». Таким образом, путем исключения можно установить, что первоначально ЦК «Живой Церкви» состоял из трех человек: В.Д.Красницкого, Е.Х.Белкова и С.В.Калиновского.

Справедливость требует, чтобы, говоря о «Живой Церкви», мы начали ее характеристику с Калиновского, так как он не только придумал название «Живая Церковь», но, как увидим ниже, был автором первого программного документа этой организации.

Сергей Васильевич Калиновский родился в Москве около 1886 года в семье священника. После окончания Духовной семинарии и академии он был рукоположен в 1910 году в священники одной из московских церквей. Обладая некоторым литературным и проповедническим даром, свящ. С. В. Калиновский вскоре становится оруженосцем митрополита Владимира и известного черносотенца протоиерея Восторгова. Таким образом, о.Калиновский, если и не был непосредственным участником черносотенных организаций, то, во всяком случае, примыкал к наиболее правым кругам дореволюционного духовенства. Революцию о. Калиновский встретил полковым священником. Во время наступления Керенского он подвизался в частях армии, действовавших в западной части Псковской губернии, где он пламенно призывал солдат идти в бой. После октября антибольшевистский вития быстро и незаметно исчезает из армии. В 1918 году мы видим его снова в Москве, где он получает от патриарха лестное назначение – настоятелем одной из центральных московских церквей, храма Гребневской Божией Матери, что на Лубянке. В 1919 году священник С. В. Калиновский пытается создать «Рабоче-Крестьянскую христианско-социалистическую партию». Он опубликовал широковещательную программу; однако партия была запрещена органами власти, как вредная. С. В. Калиновский на время отходит в тень. В 1921 году он снова появляется на свет Божий в связи с голодом в Поволжье. Организация бесплатной столовой при храме и участие в сборе пожертвований в пользу голодающих являются его бесспорными заслугами. В 1922 году он выступает как сторонник изъятия церковных Ценностей и один из идеологов надвигающегося раскола.

О роли Калиновского в майские дни мы уже говорили. Первый номер журнала «Живая Церковь», подписанный к печати еще до церковного переворота, открывается передовой статьей С. В. Калиновского, выдержанной в необычайно воинственном тоне: «Довольно молчать! – восклицает редактор. – Наступил момент, когда православный русский народ ждет решающего голоса Церкви. По вине старого бюрократического и иерархического строя (курсив Калиновского) взаимоотношения между ставленниками бывших правящих классов и Советским государством стали абсолютно невозможными. Обнаружено моральное банкротство церковных, ныне существующих порядков. Всякий дальнозоркий сын церкви должен собственными усилиями иметь гражданское мужество («усилиями иметь»! –Авт.) и решительность принять меры к торжеству и спасению православной церкви». (Живая Церковь, 1922, №1, с.1.)

Редактором этого номера был С.В.Калиновский, и редакция даже помещалась у него на квартире: Москва, угол Лубянской площади и Мясницкой ул., 2/4 (у Гребневской церкви), кв.5.] , однако, не очень высокого мнения о талантах Калиновского; поэтому он , сразу отстранил его от редакторства, вежливо выразив ему благодарность за инициативу. В качестве редактора следующих номеров журнала фигурируют поочередно Е.Х.Белков и В.Д.Красницкий. Перу С.В.Калиновского принадлежит, однако, чрезвычайно интересный документ, написанный им, как рассказывал А.И.Введенский, еще в начале мая 1922 года в впоследствии опубликованный в №2 журнала «Живая Церковь». Считаем уместным привести его здесь, так как он как нельзя более полно характеризует тот дух, которым была проникнута «Живая Церковь». Документ озаглавлен: «Проект докладной записки во ВЦИК, исходящей от некоторой части духовенства и мирян православной церкви». В тексте документа говорится: «Желая по мере своего разумения и сил способствовать Государственной Советской Власти в деле возрождения Родины, мы, нижеподписавшиеся, считаем необходимым учреждение при ВЦИК особого Всероссийского комитета по делам Православной Церкви, духовенства и мирян во главе с главным уполномоченным по делам Православной Церкви в сане православного епископа. На этот Комитет возложено должно быть:

1. Выделение из общей массы православного духовенства и мирян тех лиц, которые признают справедливость Российской социальной революции и лояльны по отношению к советской власти; ограждение их от церковных решений и судебных кар со стороны патриаршего управления.

2. Объединение означенных лиц в общегосударственном масштабе путем выработки общей программы в делах церковных и в отношениях государственных.

3. Наблюдение за деятельностью патриаршего управления.

4. Способствование мирному и закономерному проведению в жизнь государственных мероприятий, не затрагивающих религиозного чувства православного человека, не разрушающих его нравственного мировоззрения» (Живая Церковь, 1922, №2, с. 10).

Подтекст этого, очень плохо, ужасным канцелярским языком написанного документа таков: надо выделить группу духовенства, которая должна стать частью государственного аппарата. Именно это и было заветной мечтой всех деятелей «Живой Церкви»; если эта мечта не осуществилась, то в этом вина отнюдь не «Живой Церкви». Надо сказать, что идея сращивания церковного аппарата с государственным пережила не только С. В. Калиновского, но и самую «Живую Церковь»; особенно широкое распространение получила эта идея среди церковных людей в первые годы после Отечественной войны. Ее главным носителем в это время был законный наследник деятелей «Живой Церкви» – известный московский священнослужитель до 1956 года всемогущий протопресвитер Н.Ф.Колчицкий (1893–1961). Эта идея сращивания церкви с государством не является новой. «Живая Церковь» являлась в этом отношении лишь своеобразным рецидивом победоносцевщины в советских условиях.

О том, что эта идея является порождением антихристианского духа, лишний раз свидетельствует судьба С. В. Калиновского. В августе 1922 года он подал в ВЦУ заявление о своем выходе из его состава, а еще через несколько месяцев в газете «Безбожник» появляется его краткое заявление о снятии им с себя сана. Этот свой шаг он мотивирует тем, что под влиянием контрреволюционных выступлений духовенства он разочаровался в церкви. В дальнейшем Калиновский становится профессиональным антирелигиозником. Но и в этом новом амплуа ему не удалось стать крупной фигурой. В течение десяти лет он ютился на задворках антирелигиозной пропаганды и умер в полной безвестности в 30-х годах. Народная молва сохранила лишь один анекдот из этой эпохи его жизни, который запечатлел профессор Кузнецов в своей работе «Церковь и государство», относящейся к 1922 году. «Рассказывают, – пишет проф.Кузнецов, – что на одной из фабрик Калиновский старался доказать, что Бога нет. «Каким же образом вы долгое время были священником?» – спросил его один из верующих рабочих. Калиновский не нашел ничего лучшего, как сказать: «Да, я обманывал народ». Тогда рабочий, обращаясь к присутствующим, остроумно заметил: «Вот видите, граждане, он много лет нас обманывал; может быть, – он обманывает нас и сейчас, утверждая, что Бога нет?» (См.: Кузнецов. Церковь и государство. По поводу послания митрополита Сергия. Лекция, прочитанная 3 января 1927 года в Москве, с.251.)

Таким образом, С.В.Калиновский принадлежал к числу людей, о которых говорят, что у них охота смертная, да участь горькая. Будучи одержим всю жизнь карьеристским зудом, он не имел, однако, главных качеств, необходимых для крупного карьериста: таланта, энергии и силы воли. «Мелкий человек», – лаконично характеризовал его А.И.Введенский. Вполне естественно, что в первые же дни раскола он был оттеснен на задний план и в организации «Живой Церкви» не играл роли.

Несколько большую роль играл Е.Х. Белков, который занимал после переворота должность управляющего делами ВЦУ. Однако и деятельность Белкова в организации «Живой Церкви» была незначительной: литератор и энтузиаст, он был на редкость сумбурный и беспорядочный человек, и наконец, у него был еще один крупный недостаток, который мешал ему играть выдающуюся роль в «Живой Церкви»: он был честным человеком и ему претили методы Красницкого.

Главным организатором «Живой Церкви», ее вождем был В.Д.Красницкий. «Живая Церковь» – это я», – мог бы сказать он про себя с полным правом. Выше мы довольно подробно характеризовали В.Д.Красницкого. К его достоинствам относится, между прочим, то, что он был вполне ясным и определенным деятелем. С поразительным цинизмом, нисколько не утруждая себя маскировкой, он заявлял всюду и везде, что он является выразителем сословных (или, как он говорил, классовых) интересов белого духовенства. Идеализируя белое духовенство, он обрушивался на архиереев-монахов. В его изображении все белые священники были ангелами, тружениками, церковным пролетариатом, а высшее духовенство и монахи – это синоним всех пороков, тираническая каста, церковная буржуазия. Белое духовенство должно воспользоваться моментом, чтобы захватить церковную власть в свои руки. Женатый епископат, независимость священников от епископов и поднятие материального уровня духовенства путем создания центральной церковной кассы – таковы основные лозунги Красницкого. Вероятно, он был искренен только в одном: он действительно любил белое духовенство, из среды которого вышел. Блок с советской властью рассматривался им как средство к возвышению белого духовенства. Впоследствии он отказался от предложенного ему Собором высокого сана архиепископа Петроградского и вообще от архиерейства, мотивируя свой отказ желанием сохранить связь с рядовым духовенством. «Агитация и организация» – этот лозунг Красницкого можно расшифровать так: разъяснение белому духовенству его сословных интересов и сплочение его для борьбы с иерархами. К этому по существу сводилась вся программа Красницкого: разговоры о каких-либо более широких реформах вызывали у него, как он сам говорил, головную боль.

Однажды А.И. Введенский внес предложение ввести всеобщее еженедельное причащение. Красницкий возражал яростно и запальчиво. «Но ведь Христос, сам Христос, призывает к себе людей», – патетически воскликнул Введенский. «Ах, подите вы с вашим Христом», – неожиданно ответил Красницкий, сморщившись и раздраженно махнув рукой. Но однажды во время такого же яростного спора Красницкий вдруг неожиданно затих и сказал: «Давайте пойдем и отслужим все вместе молебен пред иконой Иверской Божией Матери: может быть, мы тогда помиримся».

«Вы враг церкви», – неоднократно говорил он Введенскому. Церковью для него было русское белое духовенство. Впоследствии, к концу жизни, Красницкий понял, что его деятельность не принесла пользы церкви. И умирая, причастившись с благоговением Святых Тайн, просил у Бога прощения за все содеянное им зло и горячо молился в кругу своей семьи о соединении Русской Церкви. Но это было много после, в марте 1936 года, после многих пережитых катастроф.

В 1922 году Красницкий был твердо уверен в своих силах и проводил свою линию с энергией и настойчивостью, заслуживающими лучшего применения. Блестящий организатор, он в течение двух недель, буквально из ничего, сформировал огромную (правда, как потом оказалось, эфемерную) организацию. По своей структуре «Живая Церковь» должна была, по мысли Красницкого, близко напоминать коммунистическую партию и быть как бы ее филиалом среди духовенства. Самый быт церковных учреждений должен был максимально приближаться к быту советских учреждений 20-х годов. В этом отношении представляет интерес зарисовка, сделанная в стенах Троицкого подворья корреспондентом одной из провинциальных газет.

«Вдали от суетного мира, в глухом переулке, стоит Троицкое подворье, – пишет пензяк А.Зуев, – покои последнего патриарха. В соседнем саду все так же шумят дубы и клены. В тихих залах все так же хмуро смотрят со стен портреты давно умерших князей церкви. Все так же ярко блестит навощенный пол. Все в том же чинном порядке стоят кресла. Переменились лишь люди, и за их спокойной внешностью невольно чувствуется кипучее (?) биение нашей жизни. Ушел из покоев великий господин всея великия, малыя и белыя Руси Патриарх Тихон. За ним ушли тихие, бесшумные слуги – келейники. Пришли новые, с новыми думами. Принесли в тихие покои новые, такие чуждые слова. На двери приемной висит вывеска: Центральный комитет. Это комитет группы «Живая Церковь». На дверях следующей комнаты, где восседал сам Патриарх, значится: «Президиум»; по лестнице поднимается священник, под мышкой у него «Правда» и «Известия». На площадке лестницы, под развесистым фикусом, наряду с книжками «Живой Церкви», продаются «Атеист» и «Наука и религия». Тут же висит рукописная стенная газета съезда – «Известия». В ней имеется отдел: «О контрреволюции в приходах». В приемную идут просители. Вот вылощенный столичный иерей с академическим значком на груди. Вот старенький попик из Олонецкой губернии хочет вступить в группу «Живая Церковь». Все спрашивают у секретаря форму, по которой писать заявление. Секретарь подсовывает только что поданное предыдущим просителем заявление, и попик долго без помарок его переписывает» (Трудовая Правда, Пенза, 1922, 18 августа, №189, с.2).

Из этих попиков, запуганных и задерганных, из вылощенных столичных иереев, мечтавших о епископских митрах, Красницкий создал в течение одного месяца свою партию. Именно эти новоявленные реформаторы должны были, по мысли Красницкого, стать тем рычагом, при помощи которого он думал перевернуть православную церковь. К ним он обращался с пламенными призывами.

«Революция изгнала помещиков из усадеб, капиталистов из дворцов, – патетически восклицал он в программной статье, напечатанной в №3 журнала «Живая Церковь», – должна выгнать и монахов из архиерейских домов. Пора подвести итог за все те страданья, какие перенесло белое духовенство от своих деспотов, монахов-архиереев. Пора покончить с этим последним остатком помещичьей империи, пора лишить власти тех, кто держался помещиками и богачами и кто верно служил свергнутому революцией классу. Эту задачу должна взять на себя церковная группа «Живая Церковь» (с. 11).

«Елейная проповедь, уснащенная громкими словами: любовь, христианство, добрые дела, – писал по поводу выступления одного из деятелей «Живой Церкви» корреспондент царицынской газеты «Борьба». – А в итоге: надо предоставить доступ священникам на епископские должности и по-новому распределить доходы духовенства. И тогда… церковь оживет и Царствие Божие придет на землю». (Борьба, Царицын, 1922,19 октября, №831, с.1.)

Если, по замечанию Карла Маркса, исторические явления повторяются дважды – один раз в виде трагедии, а в другой раз – в виде фарса, то «Живая Церковь» была исторической пародией на нидерландское и шотландское пресвитерианство. Живоцерковное движение было пресвитерианским в своем существе, так как главной его целью была борьба с епископатом. Собственно говоря, Красницкий с удовольствием вообще уничтожил бы архиерейство и сохранил бы лишь две иерархические степени: священство и диаконство. Однако открыто провозгласить подобный лозунг он, разумеется, не мог, не мог даже и заикнуться о чем-либо подобном, так как это означало бы открытый разрыв с православием и автоматически повлекло бы за собой уход Красницкого из церкви. Поэтому, сохраняя для видимости архиерейскую власть, Красницкий сделал все, чтобы превратить ее в фикцию. Абсолютное большинство архиереев старого поставления должно было, по его мысли, лишиться власти; хорошо было бы лишить их также жизни и свободы; но об этом, как рассчитывал Красницкий, позаботится его друг Е.А.Тучков. Взамен этих старых архиереев было намечено рукоположение новых, женатых епископов, обязанных своими кафедрами исключительно ему, Красницкому. Женатость архиерея была верным ручательством того, что он навсегда останется верным «Живой Церкви» (ведь никто, кроме живоцерковников его архиерейства не признает). Однако власть даже этого архиерея должна быть ограничена епархиальным управлением, состоящим из священников – ставленников «Живой Церкви». Архиерею принадлежало лишь право председательствовать в епархиальном управлении. Без санкции управления архиерей не мог даже перевести священника из одного храма в другой или назначить псаломщика. Если учесть, что в каждой епархии был еще особый «духовный чиновник» – уполномоченный ВЦУ (что-то вроде комиссара от «Живой Церкви»), который мог отменить любое решение епархиального управления и по существу сместить архиерея, направив соответствующую рекомендацию в ВЦУ, то следует признать, что архиерей-живоцерковник играл жалкую роль. Это была лишь декоративная фигура для торжественных церемоний. Управлять за него должны были другие – уполномоченные ВЦУ, а функции премьер-министра русской церкви Красницкий великодушно брал на себя. Причем «сместить», «уволить», «выслать в 24 часа за пределы епархии», «сообщить гражданским властям о контрреволюционной деятельности» – глаголы в повелительном наклонении слетали то и дело у него с языка. Таков был этот курносый, осанистый батюшка, пришедший в революцию прямо из «Союза русского народа».

На кого, однако, опирался Владимир Дмитриевич в своих притязаниях на власть? Отвергнув старую иерархию, он столь же решительно отвергал влияние мирян на церковные дела. «Освободить священника от власти монаха-архиерея и мирянина-кулака!» – таков был крылатый лозунг, который он постоянно повторял и в статьях и в публичных выступлениях. Как мы увидим ниже, термин «кулак» был не чем иным, как вынужденной данью революционной фразеологии. За мирянами программа «Живой Церкви» признавала право играть роль в церковных делах лишь при условии, если они являются членами группы «Живая Церковь»; в то же время подчеркивалось, что мирянин должен безоговорочно подчиняться приходской дисциплине и не смеет ничего предпринимать без санкции своего батюшки. Именно поэтому «Живая Церковь» была не повторением, а лишь пародией на свой западноевропейский прототип, так как пресвитерианство XVI века было великим народным движением. Впрочем, можно указать еще на одно отличие: нидерландские пресвитериане дали вереницу мучеников; единственные митры, на которые не претендовали никогда живоцерковники, – это мученические венцы.

Здесь мы подходим к узловому вопросу: каковы были взаимоотношения «Живой Церкви» с гражданской властью? Незачем много говорить о том, что поддержка (прямая или косвенная) органами власти была единственной надеждой «Живой Церкви». О том, что такая поддержка оказывалась, можно видеть даже из официальных документов. Столичная пресса, пестревшая сообщениями о церковной революции, предпочитала замалчивать этот щекотливый вопрос. Но провинциальная пресса, более простодушная и откровенная, иногда приоткрывала краешек завесы. Особенно откровенной была в этом смысле харьковская газета «Коммунист».

«За сокрытие церковных ценностей, контрреволюционную деятельность и гонение на сторонников Живой Церкви арестован архиерей Геннадий», – сообщается в корреспонденции из Пскова от 15 августа 1922 года под заголовком «Арест архиерея». (Коммунист, 1922,17 августа, №188, с.З).

«Вчера в 1 час дня, – сообщает та же газета через неделю, – харьковский архиепископ Нафанаил, епископ Старобельский Павел (викарный), члены епархиального совещания протоиереи Буткевич и Попов и протоиерей Воскресенской церкви Иван Гаранин были вызваны в Наркомюст, где, в присутствии тов. Сухоплюева, уполномоченный ВЦУ на Харьковщине гражданин Захаржевский объявил им за подпиской постановление ВЦУ об увольнении их за штат с высылкой их из пределов Харьковской епархии. Уволенный архиерей и его приспешники попробовали было возражать против постановления ВЦУ, но затем дали обязательство подчиниться этому решению (еще бы! – Авт.). Затем, в присутствии НКЮ, милиции, уполномоченного ВЦУ, помещение епархиального совещания было опечатано» (Коммунист, 1922, 29 августа, №192, с.4).

Это был отнюдь не единственный случай прямого сотрудничества представителей ВЦУ с органами власти на местах; как увидим ниже, в провинции это сотрудничество проводилось почти в неприкрытой форме Пресса до сентября 1922 года также освещала события церковной жизни в исключительно благожелательном для «Живой Церкви» духе. Только в сентябре 1922 года намечается перелом в отношениях между властью и обновленческим расколом.

Никто, однако, не скрывал того, что условная поддержка органам власти группы «Живая Церковь» носит конъюнктурный, временный характер. Прекрасно понимали это и деятели «Живой Церкви» – в первую очередь сам Красницкий, которого трудно было заподозрить в наивности. На что же рассчитывали они в дальнейшем? Ответив на этот вопрос, мы сможем легко определить историческую роль «Живой Церкви».

«Современная церковная реформа является своеобразным приспособлением духовенства к нэпу, – говорил 21 ноября 1922 года в лекции на тему «Сменовеховство в церкви», прочитанной в Харькове, некто Яков Окунев (Коммунист, 1922, 22 ноября, №268, с.2).

Вся Россия пляшет нэпа,

Пляшет нэпа Наркомфин,

Залихватски пляшет нэпа

С дьякониссой Антонин, –

пели в это время задорные частушки в популярном среди нэпмановской публики московском кабаре «Не рыдай» на Кузнецком мосту.

Если внести сюда маленькую поправку, заменив имя Антонина именем хотя бы Красницкого, то следует признать, что и антирелигиозные лекторы и шансонетки из «Не рыдай» были совершенно правы. Все претензии «Живой Церкви» на то, чтобы стать частью советского государственного аппарата, имели какой-то смысл тогда, если стать на позиции сменовеховских идеологов, утверждавших, что советская Россия должна будет в ближайшее время переродиться в крепкое, национальное, буржуазное государство. На это рассчитывали тогда многие, очень многие, как в России, так и за рубежом.

«Большевики могут говорить, что им нравится, – писал в берлинской газете «Смена вех» проф. Н.В.Устрялов, – а на самом деле это не тактика, а эволюция, внутреннее перерождение, они придут к обычному буржуазному государству. История идет разными путями».

«Такие вещи, о которых говорит Устрялов, возможны, надо сказать прямо, – говорил В.И.Ленин 27 марта 1922 г. в своей речи на XI съезде партии. – История знает превращения всех сортов; полагаться на убежденность, преданность и превосходные душевные качества – это вещь в политике совсем несерьезная. Превосходные душевные качества бывают у небольшого количества людей, решают же исторический исход гигантские массы, которые, если небольшое количество людей не подходит к ним, иногда с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежливо. Много тому бывало примеров, и потому надо сие откровенное заявление сменовеховцев приветствовать. Враг говорит классовую правду, указывая на ту опасность, которая перед нами стоит». (Ленин В.И., Полн. соб. соч., т.33, с.257.) «Устрялов в «Смене вех» полезнее сладенького комвранья», – замечает он в своем черновом наброске речи на Х съезде (т.36, с.524).

Если допустить такую возможность – все станет на свои места: живо-церковные чиновники в рясах, восседающие в кабинетах и расхаживающие с портфелями по московским улицам, безусловно, могли войти в подобное государство в качестве одного из его компонентов. Окрыленные этими надеждами собирались живоцерковные батюшки во вторник 4 июля, к семи часам вечера, на организационное собрание группы «Живая Церковь». В.Д.Красницкий и Е.Х.Белков выступили с докладами; именно здесь священник Белков сделал свое известное сравнение структуры новой церкви со структурой Советского государства (о чем мы говорили выше). По предложению Красницкого собрание приняло написанный ими устав, в котором нашли наиболее ясное и четкое выражение все основные принципы. Этот документ столь характерен, что мы должны привести его полностью, хотя он и длинен.

«УСТАВ

группы православного белого духовенства

«Живая Церковь»

1. Группа православного белого духовенства «Живая Церковь» имеет целью обеспечение православному приходскому духовенству свободы в исполнении пастырского долга и освобождения от зависимости от экономически господствующих классов общества.

2. Для достижения этой цели группа «Живая Церковь» путем организованного выступления на предстоящем Соборе имеет добиться следующих прав духовенства: а) право на занятие епископских кафедр; б) право участвовать в решении дел Высшего Церковного Управления и епархиальных управлений вместе с епископами; в) право распоряжения церковными суммами, объединенными в единую церковную епархиальную кассу; г) право организации в Союз белого приходского духовенства для дальнейшего осуществления своих прав.

3. Членами группы «Живая Церковь» могут быть православные епископы, пресвитеры, диаконы и псаломщики, признающие справедливость Российской социальной революции и мирового объединения трудящихся для защиты прав трудящегося эксплуатируемого человека.

4. Группа «Живая Церковь» состоит из лиц, подписавших настоящий Устав и вновь вступающих по рекомендации двух членов.

5. В губернских и уездных городах должны быть организованы отделения группы на тех же основаниях, как и в Москве.

6. Как центральная группа, а равно и отделение, начинает свою деятельность при наличии трех членов православного духовенства, признающих вышеуказанные задачи, и прекращает ее, когда их количество станет меньше указанного числа.

7. Местные отделения группы немедленно по своем образовании входят в связь с Центральным комитетом.

8. Во всех случаях нарушения прав своих членов группа берет на себя их защиту.

9. Каждый член группы обязан безусловно подчиняться требованиям групповой братской дисциплины.

10. Средства группы составляются: из дохода от продажи журнала «Живая Церковь» и других повременных и не повременных печатных изданий, от общественных устраиваемых группой и ее отделениями публичных диспутов, дискуссий, лекций, духовных концертов и т.д., из церковных сборов, специальных пожертвований, из процентных отчислений в центральную кассу местных отделений.

11. Как центральная группа, а равно и ее отделения, руководятся в своих действиях общими правилами об обществах и собраниях.

12. Устав этот может быть изменяем и дополняем по желанию 2/3 членов, живущих в данном городе, с утверждения епархиального или центрального комитета.

13. Группа имеет свою печать с изображением голубя с сиянием и со своим наименованием.

14. Все собрания группы «Живая Церковь» начинаются пением стихиры «Днесь благодать Святого Духа нас собра…» и оканчиваются пением кондака Успения Богородицы: «В молитвах неусыпающую Богородицу…»

(Живая Церковь, №4–5, с.18–19.)

Собрание выбрало временный ЦК из десяти человек во главе с Красницким и Белковым.

«Организуйте немедленно местные группы «Живая Церковь», – обращался к своим адептам новый ЦК, – на основе признания справедливости социальной революции и международного объединения трудящихся. Лозунги: белый епископат, пресвитерское управление и единая церковная касса. Первый организационный Всероссийский съезд группы «Живая Церковь» переносится на 3 августа. Выбирать на съезд по три представителя от прогрессивного духовенства каждой епархии. Центральный комитет». (Там же, с. 19.)

К тому времени, когда были опубликованы эти документы, был уже полностью проведен в жизнь второй лозунг «Живой Церкви» – о пресвитерском управлении. Всюду и везде на местах, под руководством комиссаров Красницкого, были организованы епархиальные управления из священников, признавших «Живую Церковь». В некоторых епархиях это управление возглавлял архиерей; в тех епархиях, где архиерей оказывался несговорчивым, он обычно сразу же «исчезал» за тяжелыми воротами местной тюрьмы. Это, конечно, как объясняли живоцерковники, было всегда совершенно случайным совпадением. Затем ВЦУ увольняло его на покой. (Чего уж покойнее! – Авт.) Епархиальное управление явочным порядком брало власть в свои руки.

Столь же успешно проводился Красницким в жизнь лозунг о белом епископате. Правда, Красницкому до октября 1922 года не удалось (из-за упорного противодействия епископа Антонина) ввести женатый епископат; однако сразу же после раскола было рукоположено несколько епископов из числа вдовых протоиереев без принятия ими монашества. С октября начали рукополагать также и женатых. Первое рукоположение обновленческого епископа состоялось 4 июня 1922 года, в Духов день, в церкви Троицкого подворья. Епископы Леонид и Антонин рукоположили во епископа Бронницкого священника Ивана Ивановича Ченцова из церкви Воскресения Христова в Барашах. Накануне О.Иоанн был пострижен епископом Антонином в монашеский рясофор с именем Иоанникия. Новый епископ был, так сказать, «беспартийным специалистом»: никогда раньше ни к каким обновленческим группировкам он не примыкал и в дальнейшем никакой активной роли не играл.

11 июня появился первый «партийный» епископ. Это был петроградец протоиерей о. Иоанн Альбинский. Впоследствии он оказался наиболее преданным Красницкому человеком: он не покинул его даже тогда, когда Владимир Дмитриевич, отовсюду изгнанный, всеми покинутый и забытый, находясь в полной изоляции, заканчивал свой жизненный путь в качестве священника захолустного Серафимовского кладбища на ленинградской окраине, в Новой деревне. В небольшой деревянной церкви этого кладбища по праздничным дням служил старичок-архиепископ, придавая каноническую видимость группе «Живая Церковь», не находившейся в каноническом общении ни с патриаршим, ни с обновленческим Синодом. Только в 1934 году Иоанн Альбинский присоединился к обновленческому Синоду и вскоре умер, считаясь обновленческим архиереем на покое.

С Красницким его, видимо, связывала крепкая личная дружба. Начало ее восходит к тем временам, когда о. Иоанн был священником Матвеевской церкви на Петроградской стороне в непосредственной близости от Князь-Владимирского собора. Вместе с Красницким о. Иоанн Альбинский вступил в апреле 1922 года в Петроградскую обновленческую группу. В июне 1922 года Красницкий решил сделать его епископом; это было тем легче, что о. Иоанн Альбинский был вдовцом и, следовательно, его рукоположение не противоречило канонам, которые говорят лишь о неженатости, а не о монашестве епископа. Епископы Антонин, Леонид и Иоанникий рукоположили его во епископа Подольского. Фигура Иоанна Альбинского интересна тем, что он был образцовым в глазах Красницкого епископом. Благочестивый, кроткий старичок, о. Иоанн ни разу не проявил ни малейшего признака самостоятельности – и даже его речи в храме обычно начинались словами: «Достопочтенный о. протопресвитер Владимир Дмитриевич!», а затем следовал льстивый панегирик Красницкому. Владимир Дмитриевич отвечал обычно в снисходительно-почтительном тоне. «Я с удовольствием приветствую в вашем лице первого белого епископа», – подчеркивал он неоднократно.

За этими двумя хиротониями последовала целая серия новых хиротоний. За 11 месяцев от 3 июня 1922 года до открытия обновленческого поместного Собора в мае 1923 года было рукоположено 53 епископа.

Сами главари раскола в первое время архиерейства не принимали, компенсируя себя тем, что в два месяца получили все награды, какие только возможны. Вот примерный «дневник наград». 15 – 18 июня. 1.Награждены митрой: протоиерей гор. Петрограда Александр Введенский и города Саратова – Николай Русанов. 2. Управляющий делами ВЦУ свящ. гор. Петрограда Евгений Белков возведен в сан протоиерея с возложением палицы. 18 июля – 1 августа. Удовлетворено ходатайство Московского Епархиального Управления о возведении в сан архиепископа епископов Леонида и Антонина. 25 июля – награждены митрой Вл. Красницкий, Евг. Белков, Николай Поликарпов, Михаил Постников и др.

Параллельно произошел ряд изменений в составе ВЦУ. В №№ 3–4 журнала «Живая Церковь» напечатан циркуляр, в котором состав ВЦУ определяется так: председатель епископ Антонин, заместитель председателя протоиерей Красницкий и члены – управляющий Московской митрополией епископ Леонид, епископ Иоанн Альбинский, гор. Петрограда: прот. А.Введенский и свящ. Евг. Белков, гор. Орла: протоиерей Н.Поликарпов и гор. Москвы: протоиереи С. Калиновский и К. Мещерский (с. 23). Если прочесть внимательно этот циркуляр, то легко убедиться, что состав ВЦУ за полтора месяца претерпел ряд изменений: во-первых, епископ Леонид из председателя превратился в рядового члена ВЦУ; во-вторых, А.И.Введенский из заместителя председателя стал также рядовым членом ВЦУ. Наконец, в состав ВЦУ были введены два новых члена: Иоанн Альбинский и Константин Мещерский. Проходит еще неделя, и вот новое изменение.

23 июля/6 августа: 1. Управляющий Московской епархией епископ Крутицкий Леонид назначен архиепископом Пензенским и Саратовским и с этого времени исчезает с исторической авансцены навсегда. 2. Архиепископ Антонин назначен на Московскую кафедру в звании архиепископа Крутицкого. 24 августа он принимает титул митрополита Московского и всея Руси.

Что можно сказать про людей, заседавших в ВЦУ? Так как больной А.И.Введенский в это время никакого участия в делах не принимал, то во главе этого высшего органа православной церкви было только два человека, которые не были марионетками в руках Красницкого, – Антонин Грановский и Евгений Белков.

Впрочем, от последнего Красницкий вскоре отделался. Стоило ему выступить против всемогущего диктатора, как он был немедленно снят с поста управляющего делами и выведен из состава высшего управления; на его место был назначен никому дотоле не известный мирянин из Ярославля Д.И.Новиков.

В августе 1922 года звезда Владимира Красницкого горела ослепительно ярко; готовясь к первому съезду «Живой Церкви», он держал уже в своих руках все нити управления; никому еще несколько месяцев назад не известный священник стал властителем Русской Церкви.

И все же торжество Красницкого было преждевременным. С самого начала на его пути возникло препятствие, справиться с которым оказалось не так легко. Этим препятствием оказался Антонин Грановский. Про Антонина Грановского говорили, что он самый высокий человек в Москве; сам он рассказывал про себя, что по своему росту он превосходит Петра Первого на два вершка. Несмотря на преклонный возраст, он обладал огромной энергией и по своей смелости, широте, простоте в быту, резкости, по силе воли, действительно несколько напоминал великого преобразователя.

С необыкновенной настойчивостью епископ Антонин проводил свою линию, резко враждебную как старой иерархии, так и «Живой Церкви». Но прежде чем говорить о его роли в 1922 году, постараемся взглянуть на него глазами его современников.

«Мы встретились с ним в 1905 году, – писал в то время в журнале «Россия» известный либеральный русский деятель Владимир Германович Тан (Богораз), – в те сумасшедшие январские дни, когда русская жизнь впервые перемешалась и дала революционную эмульсию. Было это за обедом у поэта Минского. И вот мы, два иудея, принялись уговаривать православного епископа, чтобы он немедленно ехал к митрополиту Антонию, – он был в то время у Антония викарием. Антония он должен был опять-таки уговаривать, чтоб тот тоже ехал к царю Николаю II и тоже уговаривал царя. К чему должна была привести вся эта лестница поездок и уговоров, я себе теперь не представляю ясно. О. Антонин вздыхал… «Да, Антоний ни за что не поедет, он выгонит меня». Но все-таки поехал к Антонию. И Антоний действительно выгнал, т.е. выгнать – не выгнал, — Антоний был человек довольно мягкий, но, конечно, к царю не поехал. После бойни стали собирать деньги для семейств забастовщиков, а попросту на забастовку. Я тоже собирал, съездил заодно в Лавру к о. Антонину. Он сам дал и от других собрал. И даже на листе прописал своим характерным почерком: «от епископа столько-то».

Выдвинулся Антонин. О нем заговорили. И я по привычке забрел к нему в келью через 17 лет. С тех пор, как бываю в Москве, зайду, посижу и послушаю. Как бы то ни было, крупная фигура, даже с виду. Огромный и плечистый. Борода лопатой. И посмотришь на него сбоку, когда он выпрямится – целая гора. Но выпрямляться ему не особенно легко. Не то чтоб возраст – его одолела болезнь, довольно мучительная, требующая постоянного врачебного присмотра [Через пять лет епископ Антонин умер от рака мочевого пузыря]. По росту у него и душа, с пестринкой, положим, пегая, или, скажем, красно-бурая, и довольно-таки бурая, а все-таки большая. У Антонина душа… а рядом лишь мелкие душонки и даже не душонки, а так себе – пар. У нас в Петербурге, например, не церковь, а театр. Не прения о вере, а сплошные фельетоны. С женами и без жен (конечно, намек на Введенского). Их и описывать надо рукою женскою. У о. Антонина живописная фигура, но совсем не театральная, без позы и ломания. Даже статья его в первом номере журнала «Живая Церковь» совсем не похожа на соседок. Он говорит о возрождении духовном, а не только о церковном перестрое.

Приду в Антонинову келью, сяду на диванчик в сторонке и даже не разговариваю. Зачем разговаривать? Смотри и слушай. Словно на экране, проходит вся эта новая, странная, запутанная церковная жизнь. И самый экран, то бишь келья. Во втором этаже, а похоже на подвал. Потолок сводом, старинные узкие окна. Обстановка довольно суровая. Кровать, а над ней деревянная полка для книг, утлая такая, просто дощечка еловая. Гляди оборвется. Шкаф, два стола, заваленных бумагами. Тесно, повернуться негде. Сесть не на чем. Лишний человек придет, изволь постоять. Люди, разумеется, ползут неудержимо. Постарше, рясофорные, меняются братским поцелуем, помоложе, прихожане, целуют лишь в руку, а владыка целует их в голову. Ритуал разработан давно. А иная старушонка еще от порога осунется на пол и ползет на коленях. Владыка ворчит, нагибаясь. Ведь ему нелегко нагибаться. Приезжают рясофоры-крестоносцы из далеких губерний. Первый вопрос: кого поминать? Мы поминаем обоих – и Тихона и вас. Один этак ожесточенно молвил, словно в помутнении ума: «А мы никого не поминаем, ни Тихона, ни вас». И вдобавок обмолвился, и вышло у него: «Никого не понимаем!» Приходят просители и жалобщики. Человек в рубашке растерзанного вида. «Простите, владыко, мой вид! Но я иеродиакон такого-то монастыря». А дальше начинается запутанная повесть. Дележ, грабеж. Все навыворот. И как-то не монахи игумену, а игумен монахам угрожает дележом… Я, говорит, вас произведу, тунеядцев. Я вас экспроприирую. У меня, говорит, есть рука, я связь держу с… Голос понижается и переходит почти в шепот. Иноком пугает, отцом Мисаилом. У него полномочия от ЧК… «Да ведь Миську-агента посадили на месяц за всякие художества!» – бросает Антонин с отвращением. «Идите, разберу». Это твердое «идите, разберу, устрою, поговорю» – слышится поминутно. Приходят церковные старосты с жалобой на экономический поход живоцерковников, захвативших церковные сборы. «Мы найдем на них управу!» – восклицает с увлечением о. Антонин. Даже его нестяжательное сердце подвластно экономике.

О. Антонин лежит на спине, на кровати, и доктор совершает над ним операцию, довольно неприятную. Немощна плоть наша. «Извините, друзья», – бросает он мимоходом. О. Антонин на кровати. На груди у него картонный пюпитр. В руке у него бумажные листки. Это его минуты досуга для умственной работы. Он переводит урывками церковную службу с славянского на русский. В промежутках он разговаривает с нами, бросает отрывистые фразы: «Враги мои стараются съесть меня, да подавятся, я толстый». И тут же начинает говорить о солидарности пастыря с верующим народом. Культ должен приблизиться к массам. Священник должен сделаться наставником и другом прихожан. Он упоминает о собственных попытках в этом роде. О том, как он служит по субботам в Заиконоспасском монастыре, по-новому, среди храма. А по четвергам и пятницам в Сретенском монастыре, по-старому. Он не договаривает, но я узнаю, что по субботам храм переполнен молящимися. Никак не протолкаться. Всем интересно посмотреть, как это служат по-новому. Узнаю и то, что бывает со всячинкой. На паперти, при выходе, старухи шипят и бранят Антонина. Пробовали даже бросаться всякой дрянью вроде гнилых огурцов. Но теперь это утихло, улеглось. Не знаю, надолго ли». (Россия, 1922, №3, с. 17.)

Вот как рисует Антонина московский корреспондент пензенской газеты «Трудовая Правда» – одной из лучших тогда провинциальных газет. «Не только церковная, религиозная, но почти вся Москва бунтует вокруг имени Антонина. Его величают по-русски, без стеснения – прохвостом (своими ушами слышал), самозванцем, сумасшедшим, диким барином; одна благочестивая монашенка серьезно уверяет, что это вовсе не епископ, а лукавый антихрист (слышал из уст самого Антонина). Немногие пока приверженцы считают его как бы русским Лютером, главой русской реформации. Вообще, в связи с личностью Антонина развязались языки и разгорелись страсти. А ведь сыр-бор разгорелся от того, что после церковного переворота, который произошел как бы вдруг и свалился, как снег на голову, Антонин оказался в положении заместителя патриарха.

Теперь дайте мне руку, читатель, как говорил Тургенев, и пойдемте со мною на Никольскую, в Заиконоспасский монастырь. В воскресенье, часам к одиннадцати утра. Отныне только здесь служит и проповедует еп. Антонин. Сюда к нему стекаются со всех концов Москвы. Здесь приютилась его община. Мы с вами застали литургию в самом начале. Не слишком поместительный храм на втором этаже, освященный при Елизавете Петровне, стиля рококо, битком набит разнородной толпой. Антонин в полном архиерейском облачении возвышается посреди храма в окружении прочего духовенства. Он возглашает; отвечает и поет весь народ; никаких певчих, никакого особого псаломщика или чтеца. С виду, по осанке, по обличию, по ухваткам Антонин – точно Иван Перстень в черном клобуке (разбойничий добродетельный атаман в «Князе Серебряном» у А.К.Толстого). Судите сами: высоченный старик, лет шестидесяти, сутулый, лохматые брови, суровые глаза, худой, длинная борода, голос зычный, с хохлацким акцентом, ходит переваливаясь, как медведь, с боку на бок. Ну, думаешь, хорош батя! Не твоим ли прадедом был инок Пересвет или Ослябя, которые ходили драться с татарами врукопашную? У всех ревнителей служебного благочиния и церковного Устава волосы дыбом становятся, когда они побывают в Заиконоспасском монастыре у Антонина. Не слышать «паки и паки», «иже» и «рече». Все от начала до конца по-русски, вместо «живот» говорят «житие». Но и этого мало. Ектений совершенно не узнаешь. Антонин все прошения модернизировал. Алтарь открыт все время. Но и этого мало. Антонин взял литургию Иоанна Златоуста, кое в чем ее сократил и добавил в ней молитвы из тех древнейших литургий, которые бытовали в восточных пустынях. Но и это еще не все. Он вводит в общее пение стихи современных поэтов. И при мне, в конце службы, он затянул (и просил всех подтягивать) стихотворение Жадовской:

Мира Заступница, Матерь Всепетая,

Я пред Тобою с мольбой.

Бедную грешницу, мраком одетую,

Ты благодатью покрой!

Для первого раза это было совсем ошеломительно. В будущем он обещает уничтожить алтарь и водрузить престол посреди храма. По его мнению, самая лучшая реформа та, которая восстанавливает старину. Ну, разумеется, московская благочестивая публика в ужасе. И уже от себя рассказывает невесть что. Будто Антонин молится уже не Богу, а луне и солнцу.

Кончается богослужение. И начинается проповедь. Если богослужение у него длится два часа, то проповедь продолжается не меньше. Антонин говорит много и обо всем. Иногда остроумно. Всегда умно, иногда художественно. Иногда интимно. Слушают его, насторожив уши». (Трудовая Правда, Пенза, 1922, 15 июля, №160, с.1.)

Церковные реформы, по мысли Антонина, должны были не только морально оздоровить церковь, вернув ей утерянную чистоту первых веков христианства, но и стать источником всеобщего нравственного обновления.

«Коммунизация жизни» – таков лозунг, который выдвигался епископом Антонином. Какое содержание он вкладывал в этот лозунг? Прежде всего следует отметить, что термин «коммунизация» появился в его богословской системе задолго до Октября и совершенно независимо от коммунистической идеологии.

В основе Божественной жизни, как неоднократно подчеркивал епископ Антонин, лежит принцип множественного единства. «Бог – все – во всем. Бог – синтез всех противоположностей», – любил он повторять слова знаменитого средневекового мистика Николая Кузанского.

Коммунизация жизни – свободное соединение свободных, искупленных кровью Христа индивидуумов, зачатком чего является церковь, это, по мысли Антонина, главная цель христианства. Он приветствовал революцию, видя в ней один из путей коммунизации жизни. Он был попутчиком революции. Однако его принятие революции не имело и не могло иметь ничего общего с вульгарным приспособленчеством живоцерковников о которых Антонин всегда говорил с величайшим отвращением, как о беспринципных и морально растленных людях, обличая их многократно с церковной кафедры. Он категорически отвергал методы политического (обычно ложного) доноса, практиковавшиеся живоцерковниками. Сам Антонин никогда такими методами не пользовался. Правда, будучи экспертом во время процесса московских церковников, епископ Антонин вынужден был сказать, что милость выше жертвы и что грешно беречь золотые чаши, когда люди умирают с голоду.

Однако он говорил суровую правду и представителям власти, о чем свидетельствует хотя бы «Докладная записка», поданная им 1 февраля 1923 года во ВЦИК, текст которой мы приводим ниже, прося извинения за грубые выражения, к которым имел особое пристрастие покойный владыка. «Советская власть не только безрелигиозна, но и антирелигиозна, — писал епископ Антонин. – Социалистическое строительство, будучи идейным противником всякой религии – опиума для народа, – по этому самому не может, а значит юридически и административно не должно, пользоваться культом для своих целей. Этой тенденцией был продиктован основной акт, устанавливающий отношение церкви к государству в революционной России, именно декрет об отделении церкви от государства. Брать для себя из признанного зачумленным района не только логически противоречиво, но предосудительно. На этой точке зрения и стоял декрет об отделении церкви от государства, когда предоставлял храмы, ставшие собственностью государства, в бесплатное и бессрочное пользование группам верующим. Но в январе месяце нынешнего года наша государственность изменила свое отношение к церковникам: не отступая от принципа изоляции церкви и бесправия ее в государстве, социалистическое государство стало на путь эксплуатации культа. Клеймя культ, как эксплуатацию народного невежества, власть сама встала на путь корыстного использования церкви. Один из известных правительственных работников (Луначарский) недавно называл на публичном диспуте культ – духовным онанизмом. Новая политика по отношению к церковникам равносильна использованию спермы, извергаемой онанистом; таковы все новые мероприятия по отношению к культу – обложение церквей арендной платой за помещения, выборка промысловых патентов и т.д. И так как для всех этих мероприятий нет ни идеологических, ни юридических оснований, то они применяются приравнительно, а потому и произвольно. Культ приравнен к торгово-промышленному занятию… Ему нет ниоткуда помощи: идейно он отрицается, фактически он разрушается, юридически совершенно беззащитен: служение культу – ремесло, перед которым закрывают двери все профсоюзы; организация культа не может получить легализацию… А потому у власти, борющейся за социальную правду, экономическая эксплуатация культа не может быть допустима. Если это церковный нэп, то он требует и иной церковной юстиции, а вместе с тем и новой церковной идеологии, что и желаем осветить перед ВЦИК – ВЦУ, а до изменения этого просим экономическую эксплуатацию культа, как капиталистическую тенденцию, приостановить».

Докладная записка, подписанная председателем ВЦУ митрополитом Антонином, была подана во ВЦИК 1 февраля 1923 года. ВЦИК вынес следующее решение: «Временно, впредь до коллегиального рассмотрения дела по существу доклада, все налоги, имеющие специфическое отношение к культу, отменяются».

Политическую позицию епископа Антонина можно охарактеризовать как «прогрессивное православие»: все ценное, что революция несет людям, приветствуем, всякую связь с контрреволюцией отвергаем, но приспособленцами и подхалимами не были и не будем.

Искренность епископа Антонина привлекала к нему симпатии людей различных лагерей, в частности, он всегда пользовался уважением в среде интеллигенции. И среди коммунистов у него были друзья. Можно назвать, например, Петра Гермогеновича Смидовича (1874–1935), члена РСДРП с 1898 г., а с 1917 до 1935 г. члена Президиума ВЦИК и члена ЦКК. С давних пор его связывала с Антонином большая дружба, возникшая, как говорили, еще в гимназические годы. И другие представители власти, например, М.И.Калинин, относились к Антонину с уважением, как к искреннему идейному человеку.

Церковное обновление епископ Антонин понимал прежде всего как духовное возрождение людей церкви, которые должны вернуться к апостольской чистоте нравов, поэтому-то он категорически отвергал реформы «Живой Церкви», которые вели к понижению нравственного уровня духовенства. В эти годы, когда монашество подвергалось всеобщим нападкам, Антонин был единственным церковным деятелем, который поднял голос в его защиту. Вместо уничтожения монашества он предлагал его реформу. «В монастыри, – говорил Антонин в беседе с корреспондентом одной из провинциальных газет, – должны поступать лишь немногие, решившие действительно отказаться от жизни, уйти от мира. В число монахов должны приниматься лишь твердо решившие взять на себя тяжелый обет, а не масса здоровых и жизнерадостных людей, коим жизнь монастыря дает материальные блага. Вся деятельность монашествующих должна быть общеполезна и проникнута христианским милосердием помощи несчастным». (Калужская коммуна, 1922, 31 мая, №119, с.1.)

В противоположность пресвитерианским принципам «Живой Церкви», епископ Антонин делал установку на народ православный, который должен в духе древних канонов вершить церковные дела. Проявить горячий интерес к церковным делам, пробудить в народе религиозную ревность и привлечь его к управлению церковью – вот та линия, которую не на словах, а на деле проводил Антонин. Вокруг него никогда не было ни карьеристов, ни подхалимов – они не шли к Антонину, понимая, что здесь делать им нечего. Антонин охотно рукополагал средних интеллигентов (врачей учителей, рабочих-самоучек, крестьян-середнячков, начитанных в божественном). Антониновские священники всегда почти бедствовали, продолжали заниматься своим ремеслом, одновременно служа в церкви. Наибольшее количество нареканий вызывала богослужебная реформа Антонина. Будучи человеком на редкость экстравагантным, епископ Антонин вводил в богослужение такие элементы, которые были неприемлемы для церковного сознания. В принципе, однако, богослужебная реформа Антонина была совершенно правильна. Церковь Христова, учил Антонин, есть живой, развивающийся организм – окостенелость, окаменелость ей чужды. Многообразие форм соответствует напряженной, бьющей ключом духовной жизни. Епископ Антонин не отвергал совершенно византийского богослужения с его пышностью и благолепием. Сам он с большой торжественностью совершал по большим праздникам литургию в храме Христа Спасителя – в сослужении многочисленного духовенства, при протодиаконе Пирогове, с соблюдением всего архиерейского чина. Наряду с этим в Заиконоспасском монастыре он практиковал свои новшества. К числу несомненных достоинств антониновской литургии принадлежало произнесение вслух евхаристического канона, что вызывало необыкновенное воодушевление молящихся, общенародное пение, чтение Апостола и Часов людьми из народа, которым это поручалось владыкой, – так что каждый верующий должен был, идя в храм, быть готов участвовать в богослужении.

«Ныне Пресвятой Дух прелагает дары и сходит к нам», – возглашал перед пресуществлением диакон, обращаясь к народу (этот момент был заимствован владыкой из чина Сирийской литургии).

«Аминь, аминь, аминь», – отвечал весь народ вслух после пресуществления, и затем тысячи людей повергались ниц вместе с предстоятелем – волна религиозного экстаза проходила в этот миг по храму, многие громко взывали к Богу, у многих на глазах были слезы.

Особенно любил Антонин ночные литургии. В Великом Посту литургия Преждеосвященных Даров совершалась им вечером, после вечерни. Все священнослужители целый день ничего не должны были есть; сам Антонин за этим очень строго следил и не допускал к вечерней литургии лиц, внушающих ему сомнение. Постились и сотни людей из народа; в 6 часов вечера совершалось повечерие, служба девятого часа и вечерня; затем в 9 часов вечера начиналась литургия Григория Двоеслова, во время которой бывало всегда много причастников; сам епископ громко читал благодарственные молитвы и произносил двухчасовую проповедь, а затем начинал благословлять молящихся; таким образом, в Великом Посту, по средам и пятницам, богослужение оканчивалось в первом часу ночи. Очень неудачным был русский перевод литургии, сделанный тяжелым, каким-то Дубовым языком. Огромной ошибкой Антонина была так называемая евхаристическая реформа – преподание мирянам евхаристии прямо в руки. И хотя этот способ преподания евхаристии соответствовал древним обычаям, но аргумент, который приводил в его пользу Антонин (гигиенические соображения), оскорблял религиозное чувство, для которого нет и тени сомнения в том, что Христос может своей силой исцелить любого болящего и тем более предохранить любого приходящего к Нему от заразы. Крупной ошибкой Антонина было и уничтожение (в 1924 году) алтаря – престол был выдвинут на солею. Эта реформа тоже не могла быть принята религиозным сознанием, которое привыкло окружать особым благоговением то место, в котором совершается величайшее из таинств. К счастью, сам Антонин практиковал эти формы лишь на протяжении краткого времени, а затем от них отказался, восстановив обычный порядок причащения.

Идеи Антонина были выражены в сжатой форме в написанной им программе группы «Церковное Возрождение».

6 августа 1922 года 190 живоцерковников собрались в 3-м Доме Советов на Садовой-Каретной, в бывшем помещении Московской духовной семинарии. К этому времени «Живая Церковь» могла похвалиться рядом успехов: из 97 правящих епископов 37 признало платформу, 36 высказывались против нее, 24 не высказывались ни за, ни против. В зале 3-го Дома Советов были представлены 24 епархии Русской Церкви. Кроме того, «Живую Церковь» признали Константинопольский и Александрийский патриархи. Это признание диктовалось, главным образом, политическими обстоятельствами – давлением Кемаля, угрожавшего низложением Вселенскому патриарху. Патриарх Мелетий почему-то считал, что «Живая Церковь» может повлиять через «уважаемое Советское правительство» на Кемаля. Советское правительство, впрочем, не стало вмешиваться в счеты Кемаля с Мелетием, но Красницкий отправился в турецкое посольство и произнес там речь, в которой восхвалял «традиционную веротерпимость турок».

За столом, покрытым красной скатертью, ровно в 12 часов дня появились архиепископы Антонин и Евдоким, епископы Иоанн, Иоанникий, Вассиан, Макарий, Виталий и другие архиереи, признавшие «Живую Церковь». Рядом с ними находились два грека: архимандрит Иаков (представитель Вселенского патриарха) и архимандрит Павел (представитель патриарха Александрийского). В. Д. Красницкий скромно занимал свое место среди делегатов, ожидая того момента, когда он будет избран председателем съезда.

Съезд открыл Антонин. К всеобщему изумлению, его речь оказалась довольно умеренной: он пожелал съезду успеха в работе, приветствовал делегатов и лишь в конце влил ложку дегтя. «Мне бы только хотелось думать, – сказал он, – что вас сюда привели не клерикальные, кастовые, корыстные побуждения, а идейные, христианско-социальные идеалы. Я хочу, чтобы люди объединялись не во имя материальных интересов, а во имя идей».

Затем Красницкий был избран председателем. Взойдя на трибуну бодрым шагом, он произнес обычную для него речь, а затем заявил: «Так как съезд представляет исключительно белое духовенство, прошу всех присутствующих здесь монахов, во главе с владыкой Антонином, удалиться». Съезд ахнул от такой дерзости, а Красницкий, сделав паузу, картинно поднял руку и молча ждал, пока архиереи и монахи удалятся. Архиереи поднялись со своих мест; по лицу Антонина скользнула усмешка. «Счастливо оставаться – женатые мудрецы», – бросил он на весь зал так, что эхо откликнулось на хорах, и медленно вышел; за ним гуськом потянулись к выходу остальные архиереи-монахи. Красницкий объявил порядок дня.

Первый Всероссийский съезд группы «Живая Церковь» заседал 11 дней (с 6 по 17 августа 1922 года). За это время съезд заслушал 6 докладов и вынес большое количество резолюций. Настроение живоцерковных батюшек было исключительно боевым. «Не разойдемся, пока не добьемся своего!» – говорили они. Пламенные речи лились с трибуны. Посторонних наблюдателей поражало полное исчезновение всех известных деятелей раскола – всех заменил Красницкий и только Красницкий. Докладчики и руководящие деятели съезда были только креатурами Красницкого, и все они были под стать ему: благолепные батюшки с портфелями, ставшие вдруг «отличными революционерами». Характерно, что из шести докладчиков трое (прот. Д.А.Адамов, прот. Алексий Диаконов и сам В.Д.Красницкий) были в недавнем прошлом членами «Союза русского народа».

Первый доклад был сделан прот. В.И.Кедровым, еще недавно сидевшим на скамье подсудимых по делу о сопротивлении изъятию церковных ценностей. Тема доклада: «О современном монашестве». Протоиерей Кедров вылил весь яд, накопившийся в душе, против монахов-архиереев. Съезд принял резолюцию, предписывавшую немедленно закрыть все монастыри, так как они являются опасным орудием контрреволюционных организаций и «отравляют сознание верующих реакционной религией, обещающей счастье только за гробом». «Все монахи вправе, – провозгласил съезд, – снять с себя монашеские обеты и жениться. Те, кто пожелает остаться в монашестве, могут объединиться в трудовые братства, которые могут существовать под надзором белого священника-живоцерковника».

Затем последовал доклад протоиерея Адамова «Об ученом монашестве». «Засилие ученого монашества, – утверждал докладчик, – величайшее зло, язва, разлагающая церковный организм». По докладу была принята резолюция из шести пунктов: 1. «Живая Церковь» должна настаивать на снятии сана с патриарха Тихона. 2. Предписывается немедленно прекратить поминовение его имени за богослужением. 3. Предписывается увольнение архиереев-монахов, которые противодействуют обновленческому движению. 4. Всех остальных монахов-архиереев перевести в другие епархии. 5. ВЦУ выразить одобрение. 6. Архиереям, признавшим ВЦУ, выразить благодарность.

Затем дневное заседание было закрыто. Победа Красницкого была полная: ни одна из резолюций не встретила возражений. Теперь он мог не бояться монахов-архиереев. Перед вечерним заседанием была послана к ним делегация с просьбой вернуться на съезд. Изгнанные утром владыки любезно приняли приглашение и тут же стали собираться на Садовую-Каретную. Впрочем, среди них не доставало одного – Антонина. Он не только не поехал в 3-й Дом Советов, но даже не принял делегацию; келейник вышел к делегатам в переднюю и сказал, что владыка занят и принимать больше не будет. (Как раз перед этим к нему вошли две нищенки в лохмотьях с паперти Заиконоспасского храма.)

На вечернем заседании съезд заслушал доклады Колоколова и Дьяконова на тему: «О церковноприходской контрреволюции». Съезд принял по этим докладам бессмертную по своему цинизму резолюцию. Согласно этой резолюции предусматривались: 1. Высылка из пределов епархии всех противников обновленческого движения (особенно архиереев). 2. Роспуск приходских советов, не принимающих пастырей, признавших ВЦУ, и сформирование новых приходских советов, состоящих из мирян, сохраняющих каноническое послушание своему священнику (56-е правило). 3. Настоятелями храмов бывших мужских и женских монастырей предписывалось назначить священников из белого духовенства – членов группы «Живая Церковь».

Эта резолюция заслуживает того, чтобы войти в историю: трудно более ясно и определенно выразить внутреннюю сущность «Живой Церкви». Выше мы говорили о том, что этой сущностью является модернизированная победоносцевщина. В самом деле, стоит лишь бегло просмотреть резолюции дореволюционных миссионерских съездов, авторами которых обычно являлись известные черносотенцы протоиерей Восторгов, Скворцов и другие, требовавшие высылки сектантов и полицейских репрессий по отношению к инакомыслящим, чтоб стало ясно, из какого источника черпали свое вдохновение живоцерковники.

В следующие дни съезда были заслушаны доклады: воронежского протоиерея Петра Сергеева «О белом брачном епископате», доклады «О внутреннем управлении православной церкви», «О брачном праве» и «О создании единой церковной кассы». По этим докладам были приняты следующие резолюции: 1. Разрешить женатым пресвитерам проходить епископское служение. 2. Разрешить второбрачие священнослужителей. 3. Разрешить монашествующим, по сложении обетов, вступить в брак с оставлением в сущем сане. 4. Не считать брак на честной вдовице препятствием к прохождению иерархических степеней. 5. Не считать препятствием для вступления в брак четвертую степень кровного родства и родство духовное.

В резолюциях по докладу о внутреннем управлении православной церкви было признано нужным не только расправиться с архиереями, но и обуздать непокорных мирян. Поэтому в резолюцию был внесен следующий параграф: «Полноправным мирянином следует считать того, кто находится в живом иерархическом общении со своим пастырем, сохраняет каноническое ему послушание и проводит в жизнь принципы группы «Живая Церковь». Наконец, 12 августа съезд заслушал доклад В.Д.Красницкого «О единой церковной кассе» и принял соответствующую резолюцию. Так как этому вопросу в живоцерковных кругах уделялось особое внимание, необходимо хотя бы вкратце на нем остановиться. Все обновленческое движение в это время переживало жестокий финансовый кризис: народ не только покинул храмы, занятые обновленцами, но и перестал давать деньги, несмотря на все призывы и угрозы. Блюдо, которое носили по храму для сбора пожертвований, возвращалось в алтарь пустым. Тут-то изобретательный ум В.Д.Красницкого составил проект создания единой церковной кассы Эта касса должна была составляться в каждой епархии из доходов с кладбищ и со свечных заводов; половина чистого дохода должна была поступать в ВЦУ. Таким образом, Красницкий проектировал создание мощного, как тогда говорили, церковно-нэповского треста. Правда, для осуществления этой идеи требовалась «безделица» – передача в руки ВЦУ кладбищ и монополии на свечное производство; Красницкий и рассчитывал этого добиться. Принятие съездом группы «Живая Церковь» его проекта должно было сыграть роль первого шага в этом направлении. Последние дни съезд посвятил менее важным вопросам. 13 августа съезд выслушал просьбу бывшего пензенского архиепископа Владимира Путяты о восстановлении его в сане и о принятии в группу «Живая Церковь». Низложенный епископ утверждал, что он является первым вождем церковной революции в стране, и надо признать, что он имел для этого некоторые основания: ведь в 1919 году, после того, как он был лишен сана за разврат, он откололся от церкви и объявил себя вождем церковной реформы. Фигура Владимира Путяты была, однако, слишком скандальна, чтобы «Живая Церковь» пожелала признать свое с ним родство. Съезд постановил отклонить заявление Владимира Путяты, так как он был лишен сана по мотивам, не имеющим ничего общего с «Живой Церковью». 15 августа съезд выразил пожелание, чтобы будущий Собор снял отлучение с Л.Н.Толстого, а затем выбрал ЦК из 25 человек. Все члены ЦК являлись совершенно новыми, никому дотоле, кроме Красницкого, неведомыми людьми. В ВЦУ подавляющее большинство имели также живоцерковники.

16 августа, по специальному разрешению властей, состоялся молебен в Успенском соборе в Кремле, после которого В.Д.Красницкому было преподнесено особое звание – первого протопресвитера «Живой Церкви». 17 августа съезд закончил свою работу, а делегация съезда во главе с В.Д.Красницким была принята председателем ВЦИК М.И.Калининым.

Съезд «Живой Церкви» сыграл роль поворотного пункта: всеобщая молва назвала его скандальным. Он и действительно был величайшим скандалом в истории обновленческого раскола. Все пороки раскола были выявлены в таком карикатурном виде, что ужаснулись даже самые рьяные его сторонники. Раскол в расколе стал неизбежностью. О расколе в расколе и пойдет речь в следующей главе.

#Очерки_по_истории_церковной_смуты

А. Левитин, В. Шавров: «После раскола»

За 900 с лишним лет, прошедших со времени крещения Руси, Русская Церковь знала до 1922 года только один великий раскол, потрясший сверху донизу все здание Церкви, – старообрядческий раскол XVII века. С тех пор давно уже в Русской Церкви никто не думал о возможности нового раскола. Еще полгода назад никто не думал о возможности раскола, еще в апреле, когда уже стали поговаривать о расколе, Введенский и Боярский определенно заявили, что «раскола нет», а есть «разномыслие». И вот раскол стал фактом к вечеру 18 мая 1922 года.

В этот вечер в одном из номеров гостиницы, где остановился Введенский, собралось несколько духовных лиц: помимо Введенского, Белкова и Калиновского, здесь появились еще два человека: один из них – это наш «старый знакомый» В.Н.Львов, бывший обер-прокурор Синода во Временном правительстве. В дни гражданской войны В.Н.Львов отсиживался в Крыму, потом уехал за границу. В 1921 году он становится сменовеховцем и в конце года вновь появляется в Москве. Такой же шумный, крикливый, самоуверенный, как был, В.Н.Львов снова начинает увиваться вокруг Православной Церкви, стремясь заработать на начинающемся расколе политический капитал. Вскоре после Львова в гостиницу прибыл тучный, невысокого роста старик, при его появлении все почтительно встали и подошли под благословение. Это был преосвященный Леонид, епископ Вернинский, который, согласно резолюции патриарха, должен был временно принять дела Московской епархии.

Обновленческое движение Русской Церкви изобилует анекдотами. Неожиданное появление епископа Леонида во главе раскола – это, безусловно, из всех этих анекдотов – самый забавный.

Епископ Леонид (в миру Евгений Дмитриевич Скобеев) был типичным представителем старорежимного епископата. За 72 года своей жизни (он родился в 1851 году) епископ никогда не только не выражал никаких симпатий обновленцам, но, наоборот, всегда был крайним консерватором и убежденным монархистом. «Каждым третьим словом, которое он произносил, было: государь-император», – рассказывал А.И.Введенский. Окончив в свое время Военно-юридическую академию, Евгений Дмитриевич в течение долгого времени был офицером, служа в частях, стоявших в Царстве Польском. Приняв после смерти невесты монашество и став магистром богословия, о. Леонид проделал обычный путь высокопоставленного монаха: будучи в течение длительного времени ректором Виленской духовной семинарии, он был хорошо известен патриарху Тихону. В 1920 году он был рукоположен во епископа – викария Владимирской епархии, а в 1921 году был назначен епископом Вернинским (гор. Верный – Алма-Ата). Он не смог поехать в свою епархию, так как связь Москвы со Средней Азией была в это время из-за гражданской войны крайне затруднена.

Когда возник план церковного переворота, питерцы и примкнувший к ним С.Калиновский оказались перед трудно преодолимым препятствием: не было ни одного епископа, который согласился бы их возглавить. Правда, заядлым обновленцем был издавна епископ Антонин Грановский, но, как мы видели, он до самого последнего времени не давал окончательного согласия на сотрудничество с живоцерковниками. Кроме того, этот человек, независимый, смелый, обладающий темпераментом бунтаря, всегда возбуждал в живоцерковниках чувство, близкое к страху, «никогда нельзя было знать, что он выкинет» (выражался А.И.Введенский). Тут-то и всплыло неожиданно имя захолустного епископа, случайно проживавшего в то время в Москве. Епископ Леонид был удобен для живоцерковников и еще в одном отношении: имя Антонина, «смутьяна» и бунтаря, было слишком одиозным, оно могло сразу насторожить патриарха; имя же решительно ни чем не замечательного епископа Леонида придавало всей живоцерковной затее в глазах патриарха сравнительно безобидный характер. Так или иначе теперь епископ Леонид был единственным человеком, который придавал совершившемуся перевороту видимость законности.

А.И.Введенский (от петроградской группы) и С.Калиновский (от имени московского «прогрессивного» духовенства) почтительно приветствовали в его лице главу нового церковного управления. Затем началось «распределение портфелей». А.И.Введенский и В.Д.Красницкий (все еще не вернувшийся из Ярославля) были назначены заместителями председателя, С.Калиновский и Е. Белков были назначены членами Высшего церковного управления. В.Н.Львов дал понять, что он мог бы оказать очень ценное содействие новому Управлению, так как имеет опыт в церковной реформации. Намек, однако, «не поняли» и в состав Управления В.Н.Львова не включили. А.И.Введенский сообщил, что на другой день патриарх должен быть переведен в Донской монастырь и новое Управление начнет функционировать в Троицком подворье. Тут же было решено, что тотчас после водворения в подворье Управление поведет переговоры с епископом Антонином о совместной работе, не включая его, однако, в свой состав. Так окончилось 18 мая 1922 года – первый день раскола Русской Церкви.

Второй день раскола ознаменовался также рядом событий: рано утром из Ярославля явился страшно недовольный тем, что действовали без него, В.Д.Красницкий. Он тут же предложил включить в состав Высшего Церковного Управления прот. Поликарпова, которого он считал своим сторонником. Это предложение было принято.

В ночь на 19 мая из Троицкого подворья был вывезен Святейший патриарх Тихон. Перевезенный в Донской монастырь, патриарх был заключен под строжайшей охраной, в полной изоляции от внешнего мира, в небольшой квартирке над монастырскими воротами, в которой раньше жили архиереи, находившиеся на покое. Только один раз в день, в 12 часов, заключенный патриарх выходил на балкон; каждый раз при этом он видел вдали группы людей, склоняющих головы при его появлении; им он издали посылал благословение. В таких условиях предстояло ему пробыть ровно год.

Днем 19 мая члены Высшего церковного управления, или, как его начали сокращенно называть, ВЦУ, переехали в Троицкое подворье. Здесь их ждал сюрприз: в розовой гостиной – в той самой, в которой их принимал накануне патриарх, их встретил Антонин Грановский, который безапелляционно заявил, что он решил возглавить новое Высшее церковное управление, открыл первое заседание и сразу начал всем распоряжаться, ведя себя так, точно он находился в завоеванной стране. Инициаторы церковного переворота не решились возражать, а А.И.Введенский даже выразил по этому поводу свою радость. Так начал функционировать новый высший орган Русской Церкви. Не приходится долго говорить о том, что этот орган не имел никаких канонических оснований для своего возникновения. Резолюция патриарха, на которую любили ссылаться обновленческие канонисты, уполномочивала троих священников (Введенского, Белкова и Калиновского) лишь принять канцелярию для передачи ее заместителю патриарха митрополиту Агафангелу. Что касается епископа Леонида, то он был уполномочен только управлять одной Московской епархией до прибытия в Москву епископа Иннокентия, правда, митрополит Агафангел в Москву, как мы увидим, не прибыл; однако живоцерковники даже не подождали возвращения из Ярославля Красницкого – и тут же сформировали свое ВЦУ. Впрочем, идеологи «Живой Церкви» обычно не очень настаивали на ее каноничности – в то время в ходу был термин: «церковная революция». Бывают в истории церкви, говорили живоцерковники, такие моменты, когда канонические нормы неприменимы. Сама грандиозность задачи – обновление церкви вполне искупает все канонические погрешности. Во всем этом идеологи «Живой Церкви», безусловно, были правы. Беда, однако, в том, что, как увидим ниже, ВЦУ с первых же дней своей деятельности стало проводить глубоко ошибочную, идейно порочную линию.

В первые же дни после сформирования ВЦУ перед деятелями раскола встала трудная задача: надо было разъяснить рядовому духовенству и верующему народу смысл совершившегося переворота. 23 мая состоялась первая встреча членов ВЦУ с московским духовенством: в этот день состоялось собрание духовенства Хамовнического района. Введенский и Красницкий, выступившие с докладом, были встречены обструкцией; духовенство этого района категорически отказалось поддерживать ВЦУ. Примерно такая же картина наблюдалась и в других районах. Представители питерской группы несколько раз совершали литургию в московских храмах, однако всякий раз, как только кто-либо из них начинал говорить проповедь, слова проповедника перекрывались протестами верующих – каждое подобное богослужение превращалось в скандал; милиция являлась постоянным гостем на этих служениях. Не лучше обстояло дело и на диспутах. Обновленческих ораторов прерывали криками, осыпали ругательствами, бомбардировали оскорбительными записками.

О той атмосфере, которая господствовала тогда на диспутах, дают довольно верное представление два объективных наблюдателя: толстовец Ив.Трегубов, сотрудничавший тогда в «Известиях», и писательница О.Форш.

«- Правительство, объявляемое вами безбожным, – говорил Антонин 10 июня 1922 года в Московской консерватории, – предоставляет нам полную свободу как во внутренней, так и во внешней организации. Оно требует от нас только того, чтобы мы не враждовали против него. Если же Троицкое подворье до сих пор страдало, зажималось в тиски, то только потому, что оно было явно оппозиционно по отношению к советской власти… Широкие массы верующих, воспитанные на старых основах царизма, жалуются на власть, что она прижимиста, но почему? Потому что вы ершитесь против нее. И я уверен, что если бы Врангель пришел к нам, то духовенство с хоругвями вышло к нему навстречу.

– Верно! – кричат одни.

– Неверно! – кричат другие. Поднимается сильный шум.

– Вы не хотите сознаться, – говорит Антонин. – …Особенно много неприятного нам пришлось выслушать о расстреле пяти человек из одиннадцати, приговоренных к расстрелу, и главным виновником сочли меня. Нет, друзья, виноват в расстреле не я, а вы (крики: «Вы»). И доказательство этому следующее: я ставлю себе в заслугу, что я спас по крайней мере шесть человек (громкие аплодисменты). Когда был произнесен приговор, я имел беседу с властями и ходатайствовал о помиловании и смягчении участи осужденных. Мне сказали, что помиловать всех нельзя, и спросили, за кого я ходатайствую. Я ответил, что мне все одинаково дороги и я прошу всех их помиловать. После того здесь, в этом зале, были два диспута. Вы не стеснялись высказывать антисоветские настроения и этим отяготили судьбу осужденных…

В заключительном слове Антонин огласил следующую, полученную им записку: «Лжеепископ Антонин, мерзавец и убийца. Идти против большевиков – это признать Христа и Ему служить». При личном свидании со мной Антонин передал мне и другие записки. Большинство из них ругательные. Но есть и сочувственные». (Известия, 1922, 11 июня, №128, с.З. Трегубое. Задачи новой церкви.)

Не менее колоритно изображает один из диспутов, происходивших летом 1922 года в Петрограде с участием А.И.Боярского и А.И.Введенского, Ольга Форш.

«Темно в окнах. Взволнованы, – читаем мы в ее рассказе «Живцы», – необычайны солдатские лица, бороды староверов рядом с матросами и буденовскими шапками. Полна зала вздохов, волнений. То тут, то там возгласы: «Без Агафангела рукоположение неправильно! Патриарх не благословил…» На эстраде любимый рабочий батюшка (конечно, Боярский). Кричит одна: перекрестись, батюшка, священнику речь крестом начинать. Вскинул назад волосы, чуть улыбнувшись, перекрестился рабочий батюшка и снова апокалиптическое, как заклинание, имя: А-га-фан-ге-ла».

Говорит главный (Введенский) в черном подряснике, в белых башмаках. Крест кокетливо, на тонкой цепочке, чуть-чуть, как брелок. Революционно – нет, митингово – говорит об изъятии ценностей, о черносотенной пропаганде, о Соборе в Карловцах, где духовенству предложена была тактика белых генералов: восстановить дом Романовых. От быстроты то воздетых, то опущенных рук струятся складки подрясника, широкий рукав общелкивает запястье, голос пронзительно бьет по слуху. В конце речи он побеждает, большинство вовлекается в истерический его вихрь… Протоиерей кончил речь. Вдруг, побледневший, он выкликнул: «Какая гибель, какая пустота в душе без Христа!» Как-то покачнулся, минуту казалось – упадет и забьется. Нет, дошел. Сел и вдруг жалко улыбнулся. Улыбка, беспомощная и замученная, на миг сделала его похожим на одного из безумных апостолов Врубеля». (Форш О.Д. Летошний снег. М.-Л., 1925, с.113–114.)

Положение ВЦУ, надо сказать, было нелегким: крайне недоброжелательно и недоверчиво встреченное верующим народом, оно должно было выслушивать выговоры и властные окрики и с другой стороны.

«Войдя в стены Троицкого подворья, новое ВЦУ, к сожалению, проявило микроскопическую долю революционной энергии, – свысока поучал ВЦУ расстрига М.Горев в явно инспирированной свыше статье. -В деле полного устранения нынешней правящей клики епископов оно не сделало почти еще ничего. В этом отношении обер-прокурор при Временном правительстве действовал смелее и решительнее. Окруженное контрреволюционным кольцом приходских советов ВЦУ должно было действовать гораздо смелее и решительнее, чем Львов. Конечно, очень хорошо, что священник Красницкий, заглянув под кровать архиепископа Никандра, обнаружил там, вместе с английскими и американскими мешками, очень тонкую ниточку, тянувшуюся из патриаршего подворья к заграничным капиталистам и биржевикам, но было бы еще лучше, если бы тот же священник Красницкий заглянул в провинциальные углы и везде пресек самую возможность со стороны церковных князей контрреволюционных мятежнических посланий и воззваний… Утверждение Президиумом ВЦИК приговора в отношении пяти осужденных из одиннадцати, приговоренных московским Губревтрибуналом к высшей мере наказания, должно не только отрезвить некоторые горячие контрреволюционные поповские головы, но и преподать уроки элементарной политической азбуки новому ВЦУ. Оно должно почище выметать свои авгиевы конюшни. В дальнейшем оно должно сделать совершенно невозможными какие-либо мятежнические действия со стороны правящей епископской клики…» (Известия ВЦИК, 1922, 2 июня, №121, с. 2, Горев Мих. Агония церковной контрреволюции.)

ВЦИК не осталось глухим к «увещеваниям» Мих.Горева и его покровителей. Тотчас после сформирования нового органа реформаторы принялись за борьбу с контрреволюцией. Главную роль в этой борьбе взял на себя заместитель председателя ВЦУ протоиерей В.Д.Красницкий. Уже в первые дни существования ВЦУ выработался известный шаблон в деятельности заместителя председателя. Обычно о.Красницкий выступал с докладом на собрании духовенства того или иного благочиннического округа. В своем докладе В.Д.Красницкий излагал историю возникновения ВЦУ, его структуру и его задачи. Говорил он ясно, спокойно, хорошим литературным языком, но без всякого пафоса и воодушевления; свою речь он обычно иллюстрировал документами, которые вынимал из объемистого портфеля, лежавшего всегда против него на кафедре. Если бы не ряса и наперсный крест, могло бы показаться – хозяйственник из треста делает доклад на производственном совещании. После доклада начинались прения и предлагалась резолюция. Главные оппоненты Красницкого через несколько дней обычно арестовывались и высылались из Москвы. Таким образом был выслан, например, протоиерей Счастнев, особенно рьяно возражавший Красницкому на собрании духовенства Хамовнического округа 23 мая 1922 года.

Надо сказать, что Красницкий не только не скрывал того, что пишет на своих идейных противников политические доносы, но даже это ставил себе в особую заслугу. Часто он открыто угрожал с кафедры своим противникам, что об их контрреволюционной деятельности будет сообщено гражданской власти. Если учесть, что, согласно живоцерковной фразеологии, ВЦУ являлся органом «церковной революции», а Красницкий, разумеется, главным революционером, то это означало, что Красницкий фактически грозил политическими доносами всем инакомыслящим.

В качестве примера подобных доносов можно привести хотя бы постановление ВЦУ от 6 августа 1922 года, принятое по настоянию В.Д.Красницкого. «В связи с контрреволюционной агитацией, ведущейся около храма Христа Спасителя в Москве и в самом храме, постановлено: а) считать причт храма виновным в допущении агитации и непринятии мер к недопущению таковой; б) протоиереев: настоятеля храма Арсеньева, Хотовицкого и Зотикова перевести в Семиреченский край в распоряжение местного духовного начальства; в) просить Наркомат юстиции произвести следствие о контрреволюционной деятельности при храме Христа Спасителя». (Живая Церковь, 1922, №6–7.) Интересно отметить, что настоятелем храма Христа Спасителя, на место прот. Арсеньева, был назначен не кто иной, как сам «революционнейший» о. Красницкий.

С июня 1922 года Красницкий, выполняя желание Мих.Горева, начинает «заглядывать» в медвежьи углы; совершать гастроли в провинцию. Здесь он действует теми же методами, что и в Москве. Можно указать, например, что посещение Красницким городов Тулы и Ярославля сопровождалось многочисленными арестами среди духовенства. Если учесть при этом, что арестовывались далеко не все те, на кого доносили Красницкий и его друзья, что из тех, кто был арестован по его доносу, многие потом освобождались, так как органами не было найдено причин для репрессий, то вряд ли можно удивляться тому, что имя Красницкого вскоре стало одним из самых ненавистных имен для всей русской церкви. «Никто не компрометирует нас так, как Красницкий», – говорил Введенский.

Между тем именно Красницкий стал главным лидером «Живой Церкви», оттеснив на задний план в первые месяцы после переворота всех остальных руководителей. «Агитация и организация!» – таков лозунг, провозглашенный им с церковной кафедры. По его инициативе был учрежден особый институт уполномоченных ВЦУ, которые назначались фактически самим Красницким из священников-живоцерковников, пользующихся доверием власти, в тесном контакте с которой они действовали. Уполномоченный ВЦУ по Московской области был «сам» В.Д.Красницкий, по Петрограду – прот. о. Михаил Гремячевский и т.д. Такими методами приводили непокорное духовенство к верности новой церковной власти.

О том, насколько принципиальными людьми были «обращенные» таким образом в «Живую Церковь» духовные лица, можно судить хотя бы по двум следующим примерам: в журнале «Живая Церковь» №2 сообщалось, что Ревтрибунал гор. Иваново-Вознесенска постановил привлечь к ответственности за сокрытие церковных ценностей местного епископа Иерофея, «занявшего крайне реакционную позицию». Однако в №3, вышедшем через две недели, уже была напечатана статья Иерофея «Нужен ли патриарх», выдержанная в духе стопроцентной живоцерковной идеологии. Таким образом, для «перемены позиции» епископу понадобилось ровно две недели. Как тут не вспомнить гоголевского смотрителя богоугодных заведений, который хвастался тем, что больные у него, «как мухи, выздоравливают». Такой же «победой» главного «смотрителя» «Живой Церкви» В. Д. Красницкого было обращение им «в свою веру» епископа Белевского Виталия (будущего обновленческого первоиерарха). Всякий, кто знал преосвященного Виталия в какой бы то ни было период его долгой жизни, может засвидетельствовать, что он всю жизнь был крайним консерватором, который не только никогда не помышлял ни о каком обновлении Церкви, но даже (по ограниченности своего кругозора) не мог понять, что подразумевается под этим термином. Это не помешало ему номинально возглавлять обновленческую церковь на протяжении 12 лет. Сразу после посещения Тулы В.Д.Красницким епископ Виталий становится ярым живоцерковником.

Большинство духовенства и рядовые верующие, однако, с негодованием отворачивались от живоцерковников, особенно болезненно была воспринята попытка «Живой Церкви» укорениться в Петрограде.

Здесь мы подходим к одной из самых мрачных и трагических страниц в истории Русской Церкви; к сожалению, долг честных историков не позволяет нам ее пропустить.

Первым вопросом, который встал сразу же после сформирования ВЦУ перед вождями «реформации», был вопрос о подчинении Управлению Петроградской церкви. Вопрос этот имел сугубое значение, так как Петроград тогда еще не утратил своего значения церковной столицы, он все еще был главным центром религиозной интеллигенции в России; кроме того, Петроград являлся колыбелью обновленческого движения – и от того, как будут приняты там «московские новости», зависело многое. Между тем из Питера приходили в Москву тревожные вести: говорили о резко отрицательном отношении к перевороту митрополита Вениамина, о сдержанном отношении к нему питерских церковных либералов. А.И.Боярский – самый авторитетный после Введенского лидер обновленчества – не только отказался в свое время выехать вместе с членами петроградской группы в Москву, но и при известии о сформировании ВЦУ занял весьма сдержанную позицию.

24 мая было принято решение послать в Петроград А.И.Введенского; при этом ВЦУ рассчитывало не только на популярность знаменитого проповедника в кругах питерской интеллигенции, но и на личную его близость к митрополиту Вениамину. Он выехал в Петроград в тот же день, с вечерним поездом, имея в кармане следующий документ:

«Российская Православная Церковь. Высшее Церковное Управление. Москва. Троицкое подворье. №17. 24 мая 1922 года

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие протоиерею Александру Иоанновичу Введенскому, настоятелю церкви Захарии и Елизаветы в Петрограде в том, что он, согласно резолюции Святейшего Патриарха Тихона, является полномочным членом ВЦУ и командируется по делам церкви в Петроград и другие местности Российской Республики.

Зам. Пред. ВЦУ: епископ Леонид,

Печать. Секретарь: Невский.

(См.: Введенский. Церковь и революция, Пгр., 1922, с. 23.)

25 мая 1922 года А.И.Введенский, тотчас по приезде в Петроград, явился к митрополиту. Тревожно было в это время в Александро-Невской Лавре, где жил митрополит. Только что происходило вскрытие мощей святого благоверного князя Александра Невского, которое, впрочем, прошло без особых инцидентов. Несколько дней назад митрополит получил известие о том, что он привлечен к суду за сопротивление изъятию из храмов ценностей, и с него была взята подписка о невыезде из Петрограда. Митрополит, однако, был совершенно спокоен и по обыкновению служил почти каждый день литургию в своей крестовой церкви. В тот день был праздник Вознесения Господня, и митрополит служил литургию в соборе. Он казался несколько утомленным; однако принял Введенского сразу; он говорил вежливо, но холодно, без обычной ласки, и, благословив своего когда-то любимого священника, не дал ему обычного целования. Несколько смущенный в начале беседы, А.И.Введенский затем быстро пришел в себя и произнес перед митрополитом целую речь (ее можно было бы повторить и перед десятитысячной аудиторией). Митрополит слушал молча и только тогда, когда А.И.Введенский показал свой мандат, задал вопрос:

«А почему здесь нет подписи Святейшего патриарха?» – «Но зато ВЦУ есть, а патриаршия резолюция дана черным чернилом на белой бумаге», -быстро сказал Введенский, но митрополит, поднявшись, молча благословил священника и отпустил его движением руки…

А через несколько дней, в воскресенье 28 мая 1922 года, с церковных амвонов было оглашено следующее послание митрополита к своей пастве:

«ПОСЛАНИЕ К ПЕТРОГРАДСКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ПАСТВЕ

Да все едины будут, яко же Ты, Отче, во Мне и Аз в Тебе, да и тии в нас едино будут (Иоанн 17,11).

Тревожно бьются сердца православных, волнуются умы их. Сообщение об отречении Святейшего Патриарха Тихона, об образовании нового высшего церковного управления, об устранении от управления епархией Петроградского митрополита и т.п. вызывает великое смущение. Вместе с вами, возлюбленная паства, переживаю сердечную тревогу, со скорбью наблюдаю волнение умов и великое смущение верующих. Чувствую вашу чрезвычайную потребность слышать слово своего архипастыря по поводу всего переживаемого церковью. Иду навстречу этой потребности. От Святейшего Патриарха никакого сообщения об его отречении и учреждении нового высшего церковного управления до сего времени мною не получено, поэтому во всех храмах епархии по-прежнему должно возноситься его имя. По учению церкви епархия, почему-либо лишенная возможности получить распоряжение от своего Патриарха, управляется своим епископом, пребывающим в духовном единении с Патриархом. Епархиальный епископ есть глава епархии. Епархия должна быть послушна своему епархиальному епископу и пребывать в единении с ним. «Кто не с епископом, тот не в Церкви», – говорит муж апостольский Игнатий Богоносец. Епископом Петроградским является митрополит Петроградский. Послушаясь ему, в единении с ним – и вы будете в Церкви. К великому прискорбию, в Петроградской церкви это единение нарушено. Петроградские священники: протоиерей Александр Введенский, священник Владимир Красницкий и священник Евгений Белков, без воли своего митрополита, отправились в Москву, приняв там на себя высшее управление церковью. И один из них, протоиерей А.Введенский, по возвращении из Москвы, объявляет об этом всем, не предъявляя на это надлежащего удостоверения Святейшего Патриарха. Этим самым по церковным правилам (Двукр.собор; прав. Вас.Великого) они ставят себя в положение отпавших от общения со святой церковью, доколе не принесут покаяния пред своим епископом. Такому отлучению подлежат и все присоединяющиеся к ним. О сем поставляю в известность протоиерея А.Введенского, свящ. В.Красницкого и свящ. Е.Белкова, чтобы они покаялись, и мою возлюбленную паству, чтобы никто из них не присоединялся к ним и через это не отпал от общения со святой церковью и не лишил себя ее благодатных даров.

Слушайтесь Пастыреначальника нашего Господа Иисуса Христа. Да будете все едины с вашим архипастырем. Чтобы никто из вас не погиб, слушайте своего епископа со слов Господа. «Слушающий вас Меня слушает» (Лк.10,16). Блюдите единение веры в союзе мира (Ефес.40,3). И Бог любви и мира да будет с вами.

Вениамин митрополит Петроградский,

15/28 мая 1922 г. «

(Петроградская Правда, 1922, 30 мая, №118.)

А на другой день, в понедельник 29 мая 1922 года, Петроград облетела весть об аресте митрополита. Он гулял в этот день, как ежедневно, на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры – побывал на могиле блаженного Матфея, когда запыхавшийся келейник принес ему известие о том, что в митрополичьей канцелярии происходит обыск. Перекрестившись, митрополит пошел в канцелярию, в которой несколько человек рылось в бумагах. А.И.Введенский также был здесь – в качестве представителя ВЦУ он явился принимать канцелярию. Завидев митрополита, он подошел к нему под благословение. «О.Александр, мы же с вами не в Гефсиманском саду», – спокойно сказал владыка, не давая своему бывшему любимцу благословения, а затем все с тем же спокойствием выслушал объявление о своем аресте.

Митрополит был арестован 29 мая 1922 года, и в тот же день вступил в обязанности управляющего Петроградской епархией викарный епископ Ямбургский Алексий (впоследствии Святейший патриарх).

Историки сродни гробокопателям: им очень редко приходится иметь дело с живыми людьми. «История не любит живых имен», – говорил еще Н.М.Карамзин, основоположник русской историографии. В тех же случаях, когда, в порядке исключения из правила, историку приходится иметь дело с живыми людьми, он обязан, как и всегда, говорить правду и только правду, независимо от того положения, которое занимает здравствующий исторический деятель. Постараемся не отступить от этого принципа и в данном случае.

Мы не будем излагать здесь биографию патриарха, так как она неоднократно и достаточно полно излагалась на страницах «Журнала Московской Патриархии»; укажем, в частности, на статью «Первосвятитель Русской Церкви» (к восьмидесятилетию патриарха Алексия), в которой жизненный путь юбиляра описан достаточно подробно и тщательно. В те дни, когда Русская Церковь праздновала восьмидесятилетие своего предстоятеля [в 1957 г.], были написаны также следующие строки, которые мы нынче считаем целесообразным привести здесь.

«НЕОПУБЛИКОВАННАЯ СТРАНИЦА ИЗ ЖИЗНИ ПАТРИАРХА АЛЕКСИЯ

Я Анатолий Левитин, православный христианин, отвечая за каждое написанное здесь слово перед Богом и своей совестью, взирая на образ Божией Матери Иверской, пишу следующее. В 1921 году я слышал от Александры Васильевны Волковой, проживавшей в Ленинграде по 3-й Линии Васильевского острова, 10, кв.8, следующее: Александра Васильевна, хорошо и давно знавшая епископа Алексия, рассказывает, что тотчас после его вступления в должность управляющего Петроградской митрополией, он был вызван в некое нецерковное учреждение (помещавшееся по Гороховой ул.2, и ему был предъявлен ультиматум: трое священников, отлученных митрополитом от церкви, должны быть восстановлены в своих правах – в противном случае митрополит будет расстрелян. Епископ Алексий, ссылавшийся сначала на свою некомпетентность, затем просил дать ему неделю на размышление. Эта просьба епископа была удовлетворена. Затем, на протяжении недели, происходили совещания в Епархиальном совете, причем по указанному вопросу мнения разделились. Викарные епископы – собратья владыки Алексия – также не могли установить по этому поводу единой точки зрения. В конце концов, в Епархиальном совете победила та точка зрения, что необходимо идти на все для спасения жизни владыки-митрополита. Через несколько дней епископ Алексий информировал близких ему людей о том, что им принято решение восстановить в общении с церковью отлученных – А.И.Введенского и его товарищей. При этом родной отец епископа Алексия В.А.Симанский сказал своему сыну: «Ты, Алексий, должен заручиться официальным документом за подписью членов Епархиального совета». Однако епископ отверг этот совет, заявив, что требовать документ означало бы демонстрировать недоверие к духовным лицам. В результате епископ Алексий составил соответствующее послание к петроградской пастве (текст его см. ниже). Когда епископ узнал, что митрополит Вениамин все же приговорен к расстрелу, он разрыдался, как ребенок.

Все сказанное мне А.В.Волковой, умершей в феврале 1932 года, вполне подтверждается тем, что я слышал впоследствии от А.И.Введенского, а также от двух ныне здравствующих иерархов Русской Православной Церкви.

9 ноября 1957 года».

Как бы то ни было, 4 июня 1922 года в праздник Троицы в Лаврском соборе среди молящихся распространялось следующее воззвание епископа Алексия:

«Обращение к петроградской православной пастве.

В настоящее время петроградская православная паства находится в чрезвычайном волнении, которое в иных местах переходит в открытые выступления, как мне официально сообщено государственной властью и некоторыми представителями духовенства, в выступления, явно нарушающие общественный порядок и тишину, навлекающие подозрения в политических побуждениях.

Такие обстоятельства могут принести губительные последствия для всей церкви. Новые беды и испытания лягут не только на прямых виновников нарушения общественного порядка, но, может быть, и на многих невинных в чужих преступлениях.

Я обращаюсь ко всем верующим с архипастырским призывом к миру. Мир имейте и любовь христианскую между собой и успокойтесь в сознании, что я, как архипастырь ваш, стою на страже блага церкви и уповаю с Божьей помощью это благо охранить и дать мир, к которому так стремится душа христианская.

Одним из поводов к волнениям и смущениям послужило, между прочим, известное послание митрополита Вениамина от 15 мая, где он объявляет отпавшими от церковного общения протоиерея Александра Введенского и всех присоединившихся к нему. Основанием к этому посланию для Владыки была недостаточная наличность доказательств в том, что протоиерей Александр Введенский участвует в Высшем Церковном Управлении, имея на то благословение Патриарха Тихона. Рассмотрев данные, представленные мне прот. А.И.Введенским, и приняв во внимание новые доказательства, что такое благословение имелось налицо, я нашел возможным как непосредственный и законный преемник Владыки Митрополита Вениамина по управлению Петроградской епархией подвергнуть это дело новому рассмотрению. Протоиерей Введенский представил мне прошение, в коем он свидетельствует, что он желает быть верным сыном Православной Церкви, пребывает в каноническом общении со своим епископом и что сам он никогда не прерывал этого общения и просит разрешить то тягостное недоразумение, которое произошло в настоящее время в связи с его действиями. Владыка Митрополит сам считал достаточным для восстановления общения с прот. Введенским и теми, кто с ним действовал, представления ими исчерпывающих доказательств того, что они имели благословение Святейшего Патриарха.

Ввиду исключительных условий, в какие поставлена Промыслом Божиим церковь петроградская, и, не решаясь подвергнуть в дальнейшем мире церковном какого-либо колебания, я, призвав Господа и Его небесную помощь, имея согласие Высшего Церковного Управления, по преемству всю полноту власти замещаемого мною Владыки Митрополита, принимая во внимание все обстоятельства дела, признаю потерявшим силу постановление Митрополита Вениамина о незакономерных действиях прот. Александра Введенского и прочих упомянутых в послании Владыки Митрополита лиц и общение их с церковью признаю восстановленным. В тяжелую минуту церковных смут соединимся в любви друг к другу, будем молиться, чтобы грядущий православный церковный Собор успокоил все мятущееся и дал новые благодатные силы всем нам служить Господу и миру церковному. «Тем же убо, – по апостолу, – мир возлюбим и яже к созиданию друг ко другу». (Римл.14,19)

Управляющий Петроградской епархией Алексий,

епископ Ямбургский.

Настоящее обращение благословляется прочитать во всех церквах.

Епископ Алексий.

В праздник Троицы 4 июня 1922 года А.И.Введенский уже совершал литургию в своей церкви, а вечером выступал перед многотысячной аудиторией во Дворце Урицкого (бывший Таврический дворец).

Аршинные буквы афиш извещали о предстоящем выступлении знаменитого оратора, имя которого в эти дни облетело всю мировую прессу; толпы людей осаждали подъезд дворца, – в большом зале бывшей Государственной Думы, под восторженные крики «психопаток», выходил на трибуну прославленный вития, а недалеко, через несколько улиц, в тюремных камерах томились митрополит Вениамин, которому Введенский был в значительной степени обязан своей карьерой, 84 петроградских священника и большое количество представителей религиозной интеллигенции.

Является величайшей загадкой, каким образом А.И.Введенский – добрый, сердечный человек, к тому же – искренне религиозный, мог с такой непостижимой легкостью переступать через людское горе – слезы и кровь. И думается, что разгадка в том опьяняющем действии, которое оказывал на него успех… «А вы знаете, хорошо быть триумфатором, хорошо…» – говорил он одному из авторов как-то с мечтательной улыбкой, видимо, вспоминая свои прошлые «триумфы». Эта болезненная жажда успеха странно сочеталась у него с религиозным порывом. «Если взять мою внутреннюю жизнь, то она вся полна света, и внешним выражением ее является успех, иногда триумфальный успех», – записывал он 12 сентября 1939 года в дневнике, в день своего пятидесятилетия.

Успех был необходим его мятущемуся декадентскому сознанию, как единственное, что могло примирить его с пустотой жизни.

Жизнь пуста, безумна и бездонна,

Выходи на битву, старый рок!

И в ответ – победно и влюбленно

В снежной мгле поет рожок.

А. Блок

Серебряный рог – рог успеха – пел Введенскому вечером 4 июня 1922 года. В этот день одаренный проповедник превзошел самого себя. Его речь, впоследствии изданная отдельной брошюрой под заглавием «Церковь и революция» [Прот. Введенский. «Церковь и революция». Петр, 1923.], звучит даже в стенограмме; произнесенная с кафедры эта речь буквально заворожила слушателей. Оратор начал с праздника Троицы – праздника, который является днем рождения Церкви (мы приводим выдержки из этой речи, так как брошюрка, изданная около 40 лет назад тиражом в пять тысяч экземпляров, уже давно стала библиографической редкостью).

«Церковь Христова, церковь Господня выходит перед нами юной, прекрасной девушкой, – пламенно импровизировал оратор, – в светозарной одежде, с белыми лилиями в руке. Как ясен ее взор, сколько огня любви в ее поступках. И мы видим это победное шествие юной невесты Христовой. Церковь Христова вошла в мир, чтобы из вертепа, из кабака сделать его светоносным чертогом нездешней правды… А ведь в сущности предприятие апостолов – будем говорить языком человеческим – было по своему замыслу безумием: 12 рыбаков, малограмотных, закидывающих свои неводы в спокойные галилейские воды, выходят со всемирным неводом поймать все человечество. Перед ними был гордый Рим, перед ними были культурные Афины, против них была вся цивилизация, все Платоны с их достижениями, вся красота античной культуры, вся мощь римской государственности и, наконец, весь пышный букет мистических и иных ересей и сект, что такой волной заливают римское государство к моменту появления христианства.

Какое новое слово могло христианство сказать миру? Какую новую правду, новую истину могли эти грязные, неученые 12 галилейских рыбаков представить? И помните то слово, с которым вышел к Господину Истины античный мир в лице Пилата? Вот перед ним стоит Истина, сама Истина, вся сплошь написанная огненными заглавными буквами, а скептический, холодный ум много думавшего, много видевшего и ни чему не верившего римлянина холодно бросает: что есть истина? И не ожидая ответа, поворачивается Пилат, чтобы осудить Христа. Разве мы не имели все основания полагать, что, когда ученики этой единой Истины, конечно, без конца слабейшие, чем сама эта Истина, войдут и скажут не одному Пилату, а всем Пилатам, всей античности: с нами истина, то вот эта античность должна была бы так же повернуться спиной к этим галилейским рыбакам и сказать: что есть истина? А мы видим, наоборот, мы видим, как шатается престол за престолом в римском государстве, как одна попытка за другой задушить христианство кончается ни чем. Мы видим Домицианов и Диоклетианов с сверкающим мечом, чтобы сразить зарвавшихся безумцев, и мы слышим из глубины веков, слышим этот звон, трагический и страшный, с которым падают эти мечи из рук Домицианов и Диоклетианов. Кто вырвал этот меч? Какой новый меч противопоставило христианство этой силе язычества? Та же самая истина, ибо если апостолы были слабы как человеки, если они были иногда просто неграмотны, они были теми, кто верили в истину, шли за истиной, обладали истиной, и эта истина победила мир. Это была истина любви. Они бросили в мир это благословенное имя Непостижимого Бога – Любовь. Это так просто. Это так просто, но и так трудно; это так трудно, но и так радостно; это так радостно и так пленительно, что весь мир поверил этому, – и к IV веку мы видим у ног Иисуса Христа склоненным весь мир…

Так было. А дальше? Дальше случилось роковое, неизбежное – раз это было, ибо в истории нет ничего случайного. Это знаем все мы – и верующие, и неверующие. Мы видим, как подошли к Церкви Господней льстивые, как подошли к Церкви Господней лукавые, как подошли к Церкви Иисусовой не полюбившие ее, а только сказавшие: люблю тебя. Или, как прекрасно заметил один учитель христианский: «За Церковью Господней стали ухаживать не ради ее красоты, а ради ее приданого». Церковь стала такой огромной силой, что из политических соображений стало в высокой степени важным для византийских императоров видеть в церкви не некоторую, хотя бы и священную оппозицию, но свою сначала союзницу, а потом… пленницу; оковало государство Церковь, и на белоснежные одежды невесты Господней – смотрите внимательно! – накладываются кандалы и цепи. К Церкви Господней подходят все эти византийские, лонгобардские, франкские монархи, они приносят добычу – золото и серебро — и те драгоценности, что в неправедных боях добывали силой воинской, они приносят ей, как дар, они золотят ее купола, они драгоценностями расцвечивают ее стены, они дают ей бесконечное количество земель и рабов, но… Посмотри, разве ты не видишь, когда какой-либо льстивый император целует благоговейным поцелуем руку невесты Господней, он в то же время накладывает на нее кандалы и цепи, пусть золотые… Церковь попадает в плен к государству. Церковь держится скованной, в клетке. Да, эта клетка громадная; она такая большая, что может показаться, что ее нет… Да, кандалы, оковы и цепи, они не железные, не стальные, чтобы сразу было видно их безобразие. Они, может быть, подобны тонкой паутинке золотой ниточки, но она металлическая и держит крепко.

И попала птица Господня в руки человеческие, и не могла она больше взлетать орлиными крылами своими, не могла парить она больше над миром и возвещать миру правду. Были отдельные голоса святых, праведных и богоносных, здесь и там говорящих и кричащих и убегающих в пустыни, чтобы не видеть этого порабощения Церкви государством. Это были те немногие путеводные огни, что все горели и горят в небе церковном. Но это меньшинство, а большинство – большинство стало благополучно прислуживать, служить и выслуживать милости у всевозможных императоров и королей, будь то Византия, будь то Западная Франция или наша северная русская церковь… И вот в эту минуту проходят передо мной эти богоносные праведники, эти смиренные русские святые: Ионы, Филиппы, Сергии Радонежские, подвигами своими спасавшие себя и других, молящиеся, постящиеся, забывшие себя и отдающие свою душу в едином порыве любви к Богу. Радостно знать, что в книге истории нашей есть эти солнечные страницы, такие солнечные, что когда касаешься до них, то потом кажется, что эти грешные пальцы тоже сквозят, тоже светятся их теплом и светом. И все же вспоминается мучительное и мрачное, с чем перемешиваются эти немногие страницы» (с.5–9).

После этого пламенного предисловия А.И.Введенский рассказал аудитории об уже известных нам из предыдущей главы обстоятельствах раскола. Овации были дружными, не совсем приглядная действительность потонула в волнах пламенного красноречия. Несколько иначе встретили А.И.Введенского на собрании петроградского духовенства, которое происходило в эти же дни в Сергиевом подворье на Фонтанке. Здесь его перебили на первом же слове. Крики и шум заглушили «пламенное красноречие».

«Представьте себе, – вспоминал А.И.Введенский, – я им хотел сказать: в ваших интересах я действовал, ваши глупые головы спасал. Куда там, зарычали, как звери, двинулись на меня с кулаками. Ну, я вижу, надо убираться. Смотрю, вблизи меня знакомый священник, тоже окончивший университет; беру его под руку: о. Серафим, пойдемте. А он мне: я с вами никуда не пойду, – вырвал руку и отошел. И вот стою я один перед разъяренной толпой. Тут подскочил ко мне Боярский – старый друг. «Что такое, что такое; я пойду с тобой, о. Александр, иди-ка за мной». Распростер руки и кричит: «Отцы и братья! человека не троньте! человека не троньте!» – и провел меня к выходу. Вышли на лестницу – а там полным-полно разъяренного народа. Какие-то две женщины подскочили ко мне и истерически крикнули: «О.Александр, спасите владыку митрополита!» – я положил им руку на голову – и опрометью бежать – гонятся за мной. Представляете себе картину: какой-то молодой священник в белом подряснике и плисовых сапогах бежит по Невскому, а за ним с диким ревом толпа: «Бей! Лови! Держи его!» Наконец я вскочил на ходу в трамвай и уехал…»

9 июня 1922 года в Государственной филармонии началось рассмотрение дела митрополита Вениамина, а также группы духовных лиц и мирян, привлеченных к ответственности по обвинению в сопротивлении изъятию церковных ценностей.

Все было по сложившемуся в то время трафарету: зал, битком набитый людьми, выделены суровые лица судей, представители прокуратуры с картинно-революционной внешностью (нарочитые простые френчи, подпоясанные ремнем) и фигуры старых, буржуазных адвокатов, точно пришедших сюда прямо из старого Петербурга, совершающих (при зевоте судей) глубокомысленные экскурсы в область психологии. В процессе петроградских церковников «в качестве обвинителя» выступал приехавший из Москвы Красиков, главным защитником был старая петербургская знаменитость Бобрищев-Пушкин. На скамье подсудимых сидело несколько десятков человек; состав подсудимых поражал своей разношерстностью еще более, чем на таком же процессе в Москве. Казалось, ничто в мире не могло бы соединить столь различных людей. Наряду с двумя владыками – митрополитом Петроградским Вениамином и епископом Ладожским Венедиктом (Плотниковым) – на скамье подсудимых находились настоятели Исаакиевского собора протоиерей Л.Богоявленский, Казанского собора — Н.К.Чуков (впоследствии митрополит Ленинградский Григорий), Измайловского собора – о. Чельцов, Троице-Сергиева подворья – архимандрит Сергий (бывший член Государственной Думы от фракции националистов Шеин), благочинный Бычков – цвет петроградского духовенства; далее следует упомянуть крупных представителей петроградской интеллигенции: профессора уголовного права Новицкого (председателя правления православных приходов), бывшего петербургского присяжного поверенного Ковшарова, проф. Военно-юридической академии Огнева и др. – и рядом с ними церковная мелкота – консисторские чиновники и канцеляристы. На месте защиты – рядом с почтеннейшим Бобрищевым-Пушкиным – восседал А.И.Введенский, который еще в своей знаменитой речи в Таврическом дворце публично объявил, что он берет на себя защиту митрополита Вениамина; он также просил отдать ему на поруки митрополита, но ему в этом было отказано. Удалось взять на поруки лишь престарелого протопресвитера Дернова.

– Я думал, – рассказывал впоследствии А.И.Введенский, – построить защиту на психологическом анализе характера митрополита; трудно было представить себе более некомпетентного в политике человека, чем митрополит. Вот я и хотел изобразить трагедию благочестивого, доброго монаха, которым вертели, как хотели, церковники, и думаю, что защитил бы – да вот не пришлось…

Действительно, А.И.Введенскому не пришлось выступить на этом процессе, хотя его речь была бы, вероятно, очень эффектна; однако эффект, который он произвел после первого заседания, превзошел все ожидания. Когда публика спускалась с лестницы, внизу, около дверей, раздался истошный крик и звук падающего тела – это упал с окровавленной головой А.И.Введенский, в которого был брошен какой-то женщиной огромный булыжник; пострадавшего священника увезли в карете скорой помощи, а задержанная женщина оказалась экзальтированной богомолкой. На все вопросы она отвечала, что Введенский – дьявол. Этот случайный инцидент произвел большое впечатление: в журнале «Живая Церковь» была напечатана статья В.Д.Красницкого: «Первомученик живой церкви». Покушение на жизнь А.И.Введенского характеризовалось как акт террора со стороны старой церкви, и, вероятно, это злосчастное покушение значительно усугубило приговор, вынесенный обвиняемым на процессе.

Процесс происходил в накаленной атмосфере – к его концу в качестве свидетелей допрашивались вожди «Живой Церкви»: А. И. Боярский, давший сдержанные показания и избегавший касаться роли отдельных лиц в деле сопротивления изъятию церковных ценностей, и В.Д.Красницкий, использовавший положение свидетеля для произнесения большой речи (суд его не прерывал.), в которой он пропагандировал «Живую Церковь» и обрушивался на контрреволюционное духовенство.

4 июля 1922 года суд удалился на совещание. Через 23 часа, 5 июля, был вынесен приговор, согласно которому митрополит Вениамин, епископ Венедикт, архимандрит Сергий, протоиереи: Н.Чуков, Чельцов, Богоявленский, Бычков, профессора Новицкий и Огнев, присяжный поверенный Ковшаров – всего 10 человек – были приговорены к расстрелу; остальные обвиняемые присуждались к различным срокам наказания.

Здесь бы хотелось поставить точку. К сожалению, мы не можем этого сделать: нам предстоит рассказать еще об одном ужасном факте, по поводу которого можно сказать словами Гамлета: «Страшно! За человека страшно мне».

На другой день после того, как были вынесены в Петрограде смертельные приговоры, Высшее Церковное Управление приняло следующее позорное постановление, которое легло отвратительным несмываемым пятном на все обновленческое движение:

«ВЦУ, выслушав приговор Петроградского Ревтрибунала о бывшем петроградском митрополите Вениамине и других вместе с ним обвиняемых священнослужителях и мирянах Петроградской епархии, постановило:

1) бывшего петроградского митрополита Вениамина (Казанского), изобличенного в измене своему архипастырскому долгу – в том, что авторитетом своего архиерейского сана он участвовал во враждебных действиях, направленных против умирающего от голода народа, и своими воззваниями волновал пасомых, доверившихся его архиерейскому слову, от чего создавались мятежи и уличные столкновения и, пользуясь своим иерархическим положением, фальсифицируя канонические правила церкви, требовал действий, нарушающих христианский долг помощи, и тем привел к осуждению и тюремному заключению целый ряд подчиненных ему священнослужителей и мирян, лишить священного сана и монашества» (Живая Церковь, 1922, №5–6, с. 12).

Этим же постановлением лишались сана все другие осужденные на смерть священнослужители, а приговоренные к расстрелу миряне отлучались от церкви. Трудно подыскать в истории другой пример столь ярко выраженной человеческой подлости. В то же время про это чудовищное постановление можно сказать словами Талейрана: «Это было хуже, чем преступление, – это была ошибка».

Даже самый страшный враг обновленческого движения не мог бы придумать ничего, что в такой степени оттолкнуло бы от обновленчества широкие массы. «Я вас видеть не могу, на вас кровь митрополита Вениамина, если вы дружите с обновленцами», – возбужденно говорила одному из авторов очень религиозная женщина, когда он семнадцатилетним юношей, увлекшись проповедями А.И.Введенского, стал приверженцем обновленческого раскола.

Кто, однако, несет ответственность за это постановление? В журнале «Живая Церковь» это постановление напечатано без подписи. Однако на той же странице помещено ходатайство ВЦУ о помиловании осужденных по петроградскому процессу, принятое в том же заседании. Это ходатайство подписано следующими лицами: епископами Антонином и Леонидом, епископом Иоанном, В. Красницким, протоиереями М.Поликарповым и К.Мещерским, управляющим делами прот. Е.Белковым. Нет ни малейшего сомнения в том, что инициатором постановления был В.Д.Красницкий. Возникает вопрос, почему же это постановление появилось без подписей? И тут мы берем на себя смелость высказать одно предположение, конечно, отнюдь не навязывая его нашим читателям. Председателем ВЦУ был в это время епископ Антонин Грановский, совершенно оттеснивший от руководства епископа Леонида. Позиция Антонина в этот период хорошо известна: он с самого начала резко выступал против Красницкого и его методов, отказываясь подписывать многие документы, продиктованные Красницким, – весьма возможно, что он отказался подписать и это постановление. В настоящее время [в 1960 г.] в Москве есть человек, который мог бы пролить свет на все обстоятельства, при которых это постановление было принято. Таким человеком является некий Константин Мещерский [умер в 1968 г.], которого считают протоиереем, служащий в храме Всех Святых в Москве на Ленинградском проспекте. Это единственный оставшийся в живых участник этого зловещего заседания ВЦУ 6 июля 1922 года. От него, однако, трудно ожидать, чтобы он рассказал правду. Дело в том, что Константин Мещерский, носящий маску протоиерея, является на самом деле отъявленным провокатором, на совести которого немало жертв. Так, например, во времена Берии благодаря его ложным доносам был арестован и почти отбыл десятилетний срок наказания московский врач Александр Петрович Попов, впоследствии полностью реабилитированный, а также целый ряд других лиц.

Фигура Константина Мещерского символична: в этот первый месяц обновленческого раскола широким потоком потекли к «Живой Церкви» провокаторы и честолюбцы, подхалимы и моральные дегенераты. «Живая Церковь» стала ассенизационной бочкой русской церкви», – с сердечной болью восклицал Антонин Грановский.

«А-га-фан-ге-ла!» – такие крики раздавались в те времена на диспутах, как писала Ольга Форш.

Митрополит Ярославский Агафангел действительно был в то время, согласно патриаршей резолюции, юридическим главой Русской Православной Церкви. Это одно уже делает его исторической личностью, и историк церковной смуты обязан рассказать о нем.

Митрополит Агафангел (в миру Александр Лаврентьевич Преображенский) родился в 1855 году в семье протоиерея Тульской епархии. Будучи в 1922 году почти семидесятилетним старцем, митрополит Агафангел прошел к этому времени долгий и многотрудный жизненный путь. Окончив в 1881 году Московскую духовную академию, Александр Лаврентьевич женится на своей землячке, дочери тульского священника, и 15 августа 1881 года получает назначение в город Раненбург Рязанской губернии в качестве учителя латинского языка местного духовного училища. 7 декабря 1882 года его переводят в город Скопин в качестве смотрителя тамошнего духовного училища. Тихий, ровный по характеру, спокойный человек, Александр Лаврентьевич никогда не помышлял о духовном звании и, вероятно, так и провел бы всю жизнь в каком-нибудь Скопине около своей любимой жены, но вскоре его неожиданно постиг тяжелый удар: в 1884 году в один день умерла его жена и маленький сын. 7 марта 1885 года Александр Лаврентьевич принимает монашество с наречением ему имени Агафангел – вестник любви.

10 марта 1885 года новопостриженный инок был рукоположен в иеромонахи, а 4 декабря 1886 года он назначается в далекую Сибирь, инспектором Томской духовной семинарии; 14 декабря он возведен в сан игумена. Молодой монах оправдывает свое новое имя, отличаясь своей исключительной любовью к детям. «Вы, дети, – трогательно говорил он впоследствии, будучи уже архиепископом Ярославским, при посещении одной из школ, – наша радость, наше счастье и наша печаль. Вы наше будущее. Мы сходим со сцены и передаем нажитое нами вам. Оглядываясь назад, мы видим свои ошибки. Дай вам Бог избежать их». (См.: Ярославские епархиальные ведомости, 1914, №7.) 20 января 1888 года он назначается ректором Иркутской духовной семинарии, а 15 июля 1889 года появляется указ о бытии ему епископом Киренским, викарием Иркутской епархии. 10 сентября 1889 года происходит епископская хиротония. Вопреки обыкновению, эта хиротония происходит не в Петербурге, а здесь же, в Сибири, в монастыре под Иркутском. Хиротония совершена епископом Томским Макарием и местным иркутским владыкой. Вскоре епископ Агафангел назначается в Тобольск. Он остается в Сибири до 1903 года, когда переводится в Ригу. Здесь в 1906 году епископ зарекомендовал себя как либеральный и гуманный архипастырь: благодаря его стараниям была спасена большая группа молодых людей, приговоренных военно-полевым судом к смертной казни. После краткого пребывания затем на Виленской кафедре архиепископ Агафангел указом от 2 января 1914 года переводится в Ярославль на место архиепископа Тихона. «Вы любили его, прошу вас и меня принять в любовь свою», – такими словами начал свою деятельность в Ярославле новый владыка». (Ярославские епархиальные ведомости, 1914, №3, с.139.) Владыка Агафангел действительно пользовался любовью духовенства и мирян Ярославской епархии, которой он правил в течение долгих лет, сначала в сане архиепископа, а с 1918 года в сане митрополита.

Получив известие о назначении его заместителем патриарха, митрополит Агафангел занял (на первый взгляд) странную позицию: не приезжая в Москву и оставаясь в Ярославле, он в течение целого месяца не подавал о себе никаких вестей. Когда в первые дни раскола в Ярославль приехал В.Д.Красницкий, владыка дал ему уклончивый, ни к чему не обязывающий ответ. Так же уклончиво отвечал он и другим живоцерковникам, которые к нему обращались. В этом отношении интересен разговор, который имел с ним ярославский протоиерей П.Н.Красотин, также примкнувший к «Живой Церкви» (впоследствии крупный обновленческий деятель), в присутствии епископа Ростовского Иосифа (Петровых).

— Правда ли, что вы назначены местоблюстителем патриаршего престола? – спросил я митрополита Агафангела.

– Да, – и показал патриарший указ.

– Каким образом вы станете управлять церковью, когда в Москве учреждено ВЦУ?

Агафангел стал уверять, что там собрались неведомые ему лица, которые через месяц отбудут на свои места, и он с честью займет их место.

– Ваше Высокопреосвященство! Вы как будто живете́ на другой планете: ужели вы не знаете, как страдает Церковь, и откладываете свой отъезд на месяц?

– Я поеду в Москву через неделю, когда устрою здешние дела.

– Какие дела? Ведь у вас на этот счет есть викарии, могущие управлять в ваше отсутствие.

– Вы, о.Красотин, очень горячи, через месяц я торжественно приеду туда.

– А если случится что-нибудь недоброе?

– Ничего не случится.

– Не следует ли передать управление церковью старейшему епископу, раз вы не можете управлять ею?

– На это патриарх не уполномочил меня, и я не знаю, кто – старейший.

– Оставьте себе на всякий случай преемника.

– Вы беспокоитесь за церковь больше меня, а учить вам меня не следует. Вы предатель церкви».

(Вестник Священного Синода, 1925, 25 января, №1, с. 1–2.)

Поведение митрополита Агафангела действительно является совершенно необъяснимым, если не знать одной детали: в течение месяца велись секретные переговоры между Е.А.Тучковым и митрополитом Агафангелом. Е.А.Тучков, которого ВЦУ считало своей главной опорой, в переговорах с митрополитом выражал желание как можно скорее отделаться от этого несолидного учреждения и поддержать Агафангела. Однако и от Агафангела ожидался ряд уступок; он должен был заявить об отходе от политической линии патриарха Тихона. После месячных переговоров, видя, что дело не сходит с мертвой точки, митрополит Агафангел неожиданно обратился к русской церкви с воззванием, отпечатанным в какой-то подпольной типографии и очень быстро разошедшимся по Москве и по другим городам.

«ПОСЛАНИЕ

Заместителя Святейшего Патриарха Московского и всея Руси,

Митрополита Ярославского Агафангела

к архипастырям и всем чадам Православной Русской Церкви.

Благодать Вам и мир от Бога и Отца нашего и Господа Иисуса Христа.

Святейшему Патриарху и Отцу нашему Тихону угодно было от 3–16 мая 1922 года обратиться ко мне со следующей грамотой: (см. выше, в послании приводится текст грамоты. – Авт.). Во имя святого послушания и по долгу моей архиерейской присяги, я предполагал немедленно вступить в отправление возложенного на меня служения церкви и поспешить в Москву, но вопреки моей воле, по обстоятельствам от меня не зависящим, я лишен и доныне возможности отправиться на место служения. Между тем, как мне официально известно, явились в Москве иные люди и встали у кормила правления русской церковью. От кого и какие полномочия получили они, мне совершенно неизвестно. А потому я считаю принятую ими на себя власть и деяния их незакономерными. Они объявили о своем намерении пересмотреть догматы и нравоучения нашей православной веры, священные каноны святых Вселенских Соборов, православные богослужебные уставы, данные великими молитвенниками и подвижниками христианского благочестия, и организовали новую, именуемую ими «Живую Церковь».

Мы не отрицаем необходимости некоторых видоизменений и преобразований в служебной практике и обрядах. Некоторые вопросы этого рода были предметом рассмотрения Всероссийского Собора 1918 года, но не получили решения вследствие преждевременного прекращения его деятельности по обстоятельствам тогдашнего времени. Но во всяком случае возможные изменения и церковные реформы могут быть произведены только Соборной властью, а посему я почитаю своим долгом по вступлении в управление делами церкви созыв Всероссийского Поместного Собора, который правомерно, согласно со словом Божиим и в меру правил святых Вселенских Соборов, этих первых и основных источников нашего церковного строительства, рассмотрит все то, что необходимо и полезно для нашей духовной жизни. Иначе всякие нововведения смогут вызвать смятение совести верующих, пагубный раскол между ними, умножение нечестия и безысходного горя. Начало всего этого мы уже с великою скорбью и видим.

Возлюбленные о Господе Преосвященные Архипастыри!

Лишенные на время высшего руководства, Вы управляйте теперь своими епархиями самостоятельно, сообразуясь с Писанием, священными канонами; впредь до восстановления Высшей Церковной Власти окончательно решайте дела, по которым прежде испрашивали разрешения Святейшего Синода, а в сомнительных случаях обращайтесь к нашему смирению.

Честные пресвитеры и все о Христе служители алтаря и церкви!

Вы близко стоите к народной жизни, вам должно быть дорого ее преуспеяние в духе православной веры. Умножьте свою священную ревность. Когда верующие увидят в вас благодатное горение духа, они никуда не уйдут от своих святых алтарей.

Братья и сестры о Господе – наши пасомые! Храните единство святой веры в союзе братского мира. Не поддавайтесь смущению, которое новые люди стремятся внести в ваши сердца по поводу учений нашей православной веры. Не склоняйтесь к соблазну, которым они хотят обольстить вас, производя изменение в православном богослужении, действуя не законным путем Соборного Постановления, но по своему почину и разумению, не повинуясь голосу древних Вселенских отцов и великих подвижников, созидавших наши церковные уставы, не обольщайтесь беззаконием путей, которыми хотят повести вас новые люди какой-то новой церкви; ищите законных средств и путей, которыми должно устранять церковные нестроения; держитесь и не порывайте союза со своими духовными пастырями и архипастырями. Повинуйтесь с доброй совестью просвещенной Христовым светом государственной власти, несите в духе мира и любви свои гражданские обязанности, памятуя Завет Христов: воздадите кесарево кесареви и Божие Богови. Наипаче же увеличьте молитвенный подвиг, ограждая себя им от наветов духа злобы, врага нашего спасения.

Итак, возлюбленные о Христе чада, храните учения, чины и уставы веры нашей, храните вся преданная нам, держитесь Церкви Божией, знайте, что уходящие от святой Церкви оставляют своего Спасителя. «Тем же убо, братие, стойте, – говорит апостол, – и держитесь предания, им же научистеся или словом или посланием нашим» (Второе Сол. 2,65)

5/18 июня 1922 года, №214, Ярославль:

Заместитель Святейшего Патриарха (подпись)

смиренный Агафангел,

Божией милостью Митрополит Ярославский».

(подписи правителя дел и секретаря) Это послание было напечатано в типографии на отдельных маленьких листочках.

Вслед за этим по Москве в те дни стала распространяться следующая листовка, подписанная обществом ревнителей православия.

«БРАТСКОЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

ЧАДАМ ИСТИННОЙ ЦЕРКВИ ХРИСТОВОЙ

«Теперь появилось много антихристов… Они вышли от нас, но не были наши, ибо если бы они были наши, то остались бы с нами, но они вышли и через то открылось, что не все наши». (1-е послание ап.Иоанна 2,18–19)

1) Несмотря на то что Святейшего Патриарха с угрозами понуждали к полному отречению от Патриаршего престола, он этого не сделал, а 2) За фактической невозможностью, вследствие своего ареста, стоять во главе церковного управления временно передал свои права старейшему из митрополитов – Агафангелу, митрополиту Ярославскому, который, таким образом является единственным законным возглавителем высшего церковного управления. Сказанное выше подтверждается: а) письмом Святейшего Патриарха к протопресвитеру Любимову (3 мая 1922 года) и б)письмом на имя соединенного присутствия Синода и Высшего Церковного Совета (21 апреля). 3) Верховное управление Московской епархии также принадлежит митрополиту Агафангелу, так как Московская кафедра связана с патриаршеством. Что касается епископа Леонида, то ему поручено было патриархом временное заведывание делами до приезда в Москву Клинского епископа Иннокентия. По не вполне выясненным причинам епископ Иннокентий доселе не прибыл в Москву, не мог выехать в Москву и митрополит Агафангел. Таким образом, кратковременное, по мысли патриарха, пребывание епископа Леонида управляющим Московской епархией естественно затянулось. 4) Как ни прискорбно это обстоятельство, но с этим можно было бы скрепя сердце мириться, если бы епископ Леонид не выходил в своих действиях за пределы предоставленной ему власти. Но когда он, в сообществе с не имеющим никакого канонического отношения к Московской церкви епископом Антонином и самочинными иереями Калиновским, Красницким и другими, дерзнул присвоить себе права высшей церковной власти и стал поставлять, вопреки основным каноническим правилам, епископов, и даже осмелился уволить на покой митрополита Петроградского Вениамина, чего не имел бы права сделать лично сам Патриарх, то этим он явно ступил на путь нетерпимого беззакония и отделил себя от церковного тела. 5) Поэтому «хранитель благочестия» (говоря языком Послания Восточных Патриархов) – православный народ должен решительно отвергнуть узурпаторов церковной власти, не вступая с ними в общение и не допуская молитвенного возглашения их имен в храмах. 6) Те православные иереи и миряне, которые будут поддерживать церковное общение с самочинно раскольничьей иерархией, тем самым являются вместе с нею извергнутыми из тела церковного, т.е. отлучившими себя от Христа.

Братство ревнителей Православия.

Издание друзей истины». (Прим.: напечатано в типографии без какого-либо обозначения места и года, мелким шрифтом, листовками).

Е.А.Тучков был совершенно ошеломлен такой неожиданностью. Ошеломлено было и ВЦУ. Митрополит Агафангел был немедленно арестован и отправлен в ссылку, в Нарымский край. Однако появление этого воззвания и листовки указывало на то, что беспринципная линия В.Д.Красницкого и К° наталкивается на резкий отпор в церковной среде. Впрочем, и среди обновленцев, которых вовсе не следует всех,отождествлять с Красницким, назревал протест против политики, которую проводили продажные и случайные лица, неожиданно очутившиеся у церковного руководства. Была и другая, гораздо более принципиальная и чистая линия в расколе – ее выразителем был искренний и мужественный епископ Антонин Грановский.

Чтобы уяснить себе это переплетение двух линий в расколе, необходимо остановиться на его внутренней жизни. К внутренней жизни раскола в эти бурные дни 1922 года мы и обратимся.

#Очерки_по_истории_церковной_смуты

Об одном важном историческом документе

Записка тридцати двух

В начале ХХ века, митрополит Антоний (Вадковский), желая активизировать полемику вокруг преобразований, дал благословение на опубликование в Церковном Вестнике, официальном органе печати, записку о необходимости перемен в русском церковном правлении. Записка, написанная тридцатью петербургскими священниками, которая впоследствии получила название «Записка тридцати двух», появилась 15 марта 1905 года. Среди этих священников мы видим и серьезных пастырей, и некоторых будущих обновленцев. В этой записке, адресованной м. Антонию, петербургские священники (петербургские священники считались элитой среди духовенства) поддерживали преобразования, предлагавшиеся м. Антонием. Кроме сказанного в вышеупомянутых записках, тут было еще справедливое требование упразднить практику перемещения епископов с кафедры на кафедру, они настаивали на уравнении всех епархий и кафедр, упразднении наград духовенству. Они настаивали на том, чтобы в приходском управлении присутствовало соборное начало, чтобы настоятель опирался на мнение паствы. И последнее: выборность епископата и духовенства. Т.е. , они были еще более радикальны в своих требованиях.

Записки епархиальных архиереев

Итак, все епархиальные епископы прислали свои записки. Эти записки были изданы в трех томах, потом вышел дополнительный том с записками, которые пришли позже. Причем, все епископы, в той или иной форме, высказывались за перечень реформ. Практически единогласно они высказались за созыв Поместного Собора.

Все епископы высказывали неудовлетворенность тем, что происходит в Церкви в настоящее время.

По вопросу Поместного Собора архиереи разошлись во мнениях. 6 архиереев, в том числе Антоний (Храповицкий), Агафангел (Преображенский), Ермоген (Долганов), выступили против участия в Соборе приходского духовенства и мирян. 23 архиерея, в том числе м. Антоний (Вадковский), еп. Арсений (Стадницкий) (будущий кандидат в Патриархи), Евлогий (Георгиевский), (будущий глава одной из юрисдикций «зарубежников») Владимир (Богоявленский), (будущий священномученик), Сергий (Страгородский), выступали за то, чтобы представители приходского духовенства и мирян имели право участвовать в Соборе с правом решающего голоса. Однако, большинство архиереев, то есть больше тридцати человек, высказались за то, чтобы представители приходского духовенства и мирян участвовали в Соборах с правом совещательного голоса. Как видите, вопрос заключался только лишь в том, по каким принципам должен работать Собор. За два века это было основательно забыто, но опыт церковный в этом отношении, опыт предшествующих веков, мог дать очень серьезную пищу для размышления.

Теперь я хотел бы обратить ваше внимание на чрезвычайно интересное мнение большинства епархиальных епископов по вопросам епархиального управления. Большинство епископов высказалось за то, чтобы количество епархий в Русской Церкви было значительно увеличено, то есть увеличено в несколько раз. Если в это время епархия в России соответствовала по своей территории губернии (области), то епископы предлагали создать епархию в каждом уезде (районе). Они, тем самым, готовы были пойти на то, чтобы количество епископов увеличилось у нас в два или в три раза, а, может быть, даже и больше. При этом, как вы можете себе это представить, материальное положение епископа, его общественный статус значительно изменились бы. По существу, епископ превращался в благочинного по своей территории и по количеству клира. Но епископы шли на это, исходя из того, что, действительно, в течение веков в Русской Церкви архиереи, главным образом, занимались судебно — административными функциями в своих епархиях, и не было такого близкого контакта с клиром и с паствой, какой имел место во многих других Православных Церквах, где, действительно, епископские епархии территориально малы. Как видите, епископы размышляли о существе дела, и это был признак того, насколько у них было развито чувство ответственности за свое архиерейское служение, насколько они трезво воспринимали проблемы церковной жизни. При этом предполагалось, что многочисленные епархии будут объединены в митрополичьи округа по 8-10 епархий в каждом, и один из епархиальных архиереев, входящих в этот округ, с титулом митрополита будет управлять этим округом. Это, опять таки, система, характерная для Восточных Православных Церквей. Далее, епископы настаивали на том, чтобы был отменен действительно являющийся элементом Римо-Католической практики в Русской Церкви институт викарных епископов. Конечно, когда епархии были огромными, возникала необходимость викарных епископов, непредусмотренных канонами. Этот институт при такой системе должен был бы отпасть. На уровне уезда епископу иметь викария необязательно.

Большинство епископов высказывалось за то, чтобы была отменена система перестановки епископов, чтобы их назначение на кафедру было пожизненным. Опять таки, посмотрите, какое они проявляли высокое чувство долга перед Церковью. Они отказывались от перспективы возвышения по иерархической лестнице. И это делало епископов более независимыми от светской власти, уже нечем было стимулировать деятельность епископов. Еще один существенный момент, который говорит о мудрости иерархов. Большинство из них прошло печальный опыт попадания на епископскую кафедру с различных церковно — административных и учебно — административных должностей. Вы помните традиционный путь епископа в те времена? Честолюбивый студент Духовной Академии принимает постриг в конце Академии, несколько лет пребывает на каких-нибудь должностях: то он инспектор какой-нибудь семинарии, то он ректор какой-то семинарии, потом инспектор в Академии и т. д. А потом он попадает на епископскую кафедру. Это было в прошлой деятельности многих иерархов. Получалось то, что, не зная ни монастырской жизни, ни приходской, эти молодые епископы становились главами епархий. Это создавало проблему, и епископы предложили очень оригинальную, в церковной жизни себя оправдавшую практику. Они высказались за то, чтобы когда ставится вопрос о поставлении на кафедру епископов, и Синод становится перед выбором кого ставить: монаха или вдового священника, предпочтение отдавалось последнему. Естественно, это не отменяло монашества епископата, хотя некоторые епископы высказывались за то, чтобы у нас была введена греческая практика — епископы только из рясофорных монахов, а мантийные монахи не имеют право быть епископами, они должны находиться только в монастырях. Важно отметить, что практика наша показала, что, действительно, епископы из вдовых приходских священников, знавшие не понаслышке приходскую жизнь, оказываются очень достойными пастырями. (Например: митр. Кирилл (Смирнов), митр. Агафангел (Преображенский)). Как видите, и здесь епископы, хотя большинство их них было из тех, кто после Академии, побывав на административных должностях, становились епископами, трезво высказывались за оздоровление епархиальной жизни и в этом плане.

Правда, все архиереи высказались против выборности епископата, и эта система, действительно, у нас отсутствовала, она только на короткое время появилась при Временном правительстве.

Все они высказались, в той или иной степени, за расширение прав прихода, хотя, при этом, они тоже ограничивали себя в правах. Они требовали восстановления у приходов права юридического лица, права владеть собственностью.

Они высказывались за расширение участия Церкви в общественной жизни, за преобразование церковного суда, что было чрезвычайно важно в тех условиях.

Кроме того, у многих епископов была высказана мысль о создании двух типов Духовных школ: общеобразовательной и пастырской, вплоть до создания богословских факультетов при университетах, наряду с Духовными Академиями, чтобы активно образовывать мирян богословски и подключать их потенциал к церковной жизни.

В богослужебной области были высказаны пожелания преобразований. В частности, это касалось очень больной темы — темы сокращения богослужений. Вы сами знаете, как это у нас сейчас происходит произвольно, то же самое было и раньше. К тому же раньше существовали, наряду с приходскими, и домовые храмы, в которых, вообще, служба сокращалась нещадно. Здесь высказывалась мысль о необходимости создания как бы трех редакций устава богослужебного: для монастырских храмов, приходских и домовых. Это, кстати сказать, в проекте уже было сделано на Соборе 1917 года. Причем, некоторые епископы высказывались даже не просто за редактирование богослужебных книг, а за перевод богослужения на русский язык. И последнее, что следует отметить. У большинства епископов содержались требования внесения таких изменений в государственные законы, которые бы охраняли церковную собственность от секуляризации. Ведь, собственно говоря, печальный опыт XVIII века мог у нас повториться в любой момент. Церковь, действительно, была не гарантирована законодательно от того, чтобы государство простерло руку на ее собственность.

Таким образом, если мы подведем итог отзывов епархиальных архиереев о церковной жизни, мы увидим, что они не просто признавали необходимость глубоких перемен, но во многом поддерживали те идеи, которые были уже высказаны м. Антонием, членами Синода и представителями церковной общественности. Победоносцев понял, что церковная иерархия не с ним, а против него. Он переживал, одновременно и еще одну очень тяжелую для него драму. Несмотря на его сопротивление, император Николай II подписал манифест 17 октября 1905 года, составленный Витте, который устанавливал у нас не только различные свободы в различных сторонах государственной и общественной жизни, но и создавал орган, который ограничивал законодательные функции императора — Государственную Думу. Победоносцев понял, что это — первый шаг на пути к конституционному преобразованию Российской государственности, самодержавие переставало существовать. И, действительно, когда в апреле 1906 года, в соответствие с манифестом, были внесены изменения в основные законы Российской Империи, была установлена Гос. Дума, начинается период конституционного преобразования Российской государственности. И, одновременно, Победоносцев видел, что епископы хотят ограничения функций самодержца в церковной жизни, потому что естественно, что восстановление Поместных Соборов и патриаршества выведет государя из того положения, в котором он находился, а он был главой иерархии. Как человек принципиальный, он этого принять не мог и подал в конце 1905 года в отставку, а в 1907 году скончался.

Таким образом, хотя Поместный Собор еще не собрался, главное препятствие было устранено — Победоносцев ушел, а император Николай II в это время был настроен к Собору весьма благожелательно. И когда 16 января 1906 года к императору обратился новый обер-прокурор Синода князь Оболевский, который полностью был солидарен с Синодом в его желании собрать Собор, император подписал указ об учреждении «Предсоборного Присутствия», органа, который должен был подготовить созыв Поместного Собора в ближайшее время.

#История_РПЦ

Об «Иосифлянском» расколе в Русской Православной Церкви

На фото: Храм святителя Николая «Большой Крест» (г. Москва) — бывший главный храм иосифлянских раскольников.

К весне 1927 года Патриаршая Церковь оказалась в сложном положении. Проводимая властями политика ликвидации ее единого центра (существование которого формально не признавалось) была близка к успеху. Правда, влияние просоветской Синодальной (обновленческой) Церкви к этому времени уже начало спадать: в январе 1927 года доля обновленческих приходов в целом по стране составляла 16,6%. В самой Патриаршей Церкви после смерти Патриарха Тихона нарастали центробежные тенденции. Постоянные аресты иерархов, которые могли возглавить Высшее Церковное Управление, мешали создать стабильный канонический центр. Число Патриарших Местоблюстителей и их Заместителей достигло 13, причем 12 из них находились в ссылке или заключении, а последний – архиепископ Угличский Серафим (Самойлович) оказался настолько малоизвестен, что часть епархий даже не знала о его существовании.

Митр. Сергий (Страгородский), один из Заместителей Патриаршего Местоблюстителя, находясь в заключении, пошел на переговоры с ОГПУ. Под угрозой ликвидации всей иерархии Патриаршей Церкви он согласился выполнить основные требования властей. Митр. Сергий избрал сотрудничество с властями после долгих колебаний и попыток найти наиболее выгодный для Церкви путь ради сохранения преемственности «законного» Православия. Так же как и в стране, обстановка в Ленинградской епархии не отличалась стабильностью. С осени 1926 года в Ленинграде возникло дви­жение сторонников митр. Иосифа, требовавших от властей возвращения митрополита в его епархию. Владыка Иосиф (Иван Семенович Петровых) был назначен митр. Ленинградским в августе 1926 года. Однако в Ленинграде он пробыл меньше трех дней, 13 сентября выехал в Ростов проститься с прежней паствой и, будучи проездом в Москве, был приглашен в ОГПУ. В разговоре с возглавлявшим церковный отдел Е. Тучковым митр. Иосиф отрицательно отнесся к плану легализации Патриаршей Церкви, в результате ему был запрещен выезд из Ростова. В декабре 1926 года, после ареста митр. Сергия, митр. Ленинградский Иосиф занял пост Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, но вскоре сам был арестован и выслан в Моденский Никольский монастырь Устюженского района с запрещением покидать его. Обладая значительным авторитетом и решительным характером, митр. Иосиф продолжал управлять епархией через своих викариев, епископов Димитрия (Любимова) и Сергия (Дружинина). Важнейшие события произошли весной и летом 1927 года. Митр. Сергий был освобожден 27 марта, а 7 апреля архиепископ Угличский Серафим передал ему свои местоблюстительские полномочия. Ставший Заместителем Патриаршего Местоблюстителя митр. Сергий 10 мая послал в НКВД ходатайство и, получив разрешение на управление Церковью, 18 мая созвал в Москве совещание епи­скопов, на котором выступил с проектом Временного Патриаршего Священного Синода из восьми членов, в том числе архиеп. Хутынского Алексия (Симанского). 20 мая митр. Сергий получил сообщение из НКВД о том, что «препятствий к деятельности этого органа впредь до утверждения его не встречается» (Синод был утвержден в августе). Официальное заседание ВПСС состоялось 25 мая, в тот же день по епархиям было разослано постановление, в котором правящим архиереям предлага­лось организовать при себе временные (до избрания постоянных) епархиальные советы и зарегистрировать их в местных органах власти. При викарных епископах предписывалось утверждать благочиннические советы. Так было положено начало работе по созданию всей церковно-административной структуры Московской Патриархии на законных основаниях.

29 июля митрополит Сергий совместно с членами Синода выпустил «Послание к пастырям и пастве» (Декларация 1927). В научной литературе можно встретить утверждение, что именно Декларация послужила одной из основных причин массового недовольства духовенства и верующих. Однако этот текст существенно не отличался от аналогичных посланий Патриарха Тихона 1923-1925 годов. Декларация митр. Сергия, составленная на высочайшем уровне церковной дипломатии, выглядела сверхлояльной, но фактически не несла почти ничего принципиально нового. Если бы уступки властям ограничились изданием Декларации, оппозиция митр. Сергию, вероятно, была бы не столь значительной, хотя несогласие с текстом этого документа возникло сразу же после публикации. Недовольство посланием митр. Сергия проявилось и в одной из важнейших епархий страны – Ленинградской. В середине августа еп. Гдовский Димитрий (Любимов), прот. Александр Советов, схимон. Анастасия (Куликова) и другие клирики отправили высланному в Моденский монастырь Новгородской губернии митр. Ленинградскому Иосифу послание с выражением своего несогласия с политикой Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. Вероятно, по настоянию ОГПУ 13 сентября 1927 митр. Сергий и Синод приняли постановление о переводе ленинградского Владыки на Одесскую кафедру. Однако 28 сентября митр. Иосиф написал об отказе подчиниться указу как неканоничному, принятому под влиянием посторонних факторов и поэтому пагубно сказывающемуся на церковной организации. Это решение было во многом вызвано влиянием его ленинградских сторонников, занявших непримиримую позицию. 3 октября временный управляющий епархией еп. Петергофский Николай (Ярушевич) доложил Синоду о недовольстве в городе в связи с переводом митр. Иосифа. По этому докладу 12 октября было принято постановление, утверждающее прежний указ. Викариям предписывалось прекратить возношение за богослужением имени митр. Иосифа и подчиниться еп. Николаю. Ситуацию обострил указ Сергия от 21 октября о поминовении властей по формуле: «О богохранимой стране нашей, о властях и воинстве ее, да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте» и об отмене поминовения епархиальных архиереев, находящихся в ссылке. Теперь уже не только сторонники митр. Иосифа, но и ряд других епископов стали выражать сомнения в правильности выбранной митр. Сергием линии. Основной причиной недовольства явилось то, что Заместитель Патриаршего Местоблюстителя допустил вмешательство граждан­ских властей в кадровую политику: проведение епископских хиротоний с согласия государственных органов, перемещение архиереев по политическим мотивам, замещение кафедр осужденных епископов и т. п. Легализация Патриаршей Церкви в Ленинграде началась с организации в игуменских покоях Воскресенского Новодевичьего монастыря епархиального совета, который был зарегистрирован облисполкомом 14 ноября. Председателем совета был избран настоятель Троицкого собора прот. Леонид Богоявленский; в его состав, кроме нескольких иереев, вошли два епископа, безоговорочно поддерживавших митр. Сергия, — еп. Петергофский Николай (Ярушевич) и еп. Детскосельский Сергий (Зенкевич), рукоположенный в Москве 31 октября 1927. Вскоре, ввиду серьезности положения, митр. Сергий взял на себя временное управление епархией, что, вероятно, могло бы ослабить нарастающий в городе конфликт. В последних числах октября в кафедральном соборе Воскресения Христова после литургии, совершенной епископами Николаем (Ярушевичем) и Сергием (Зенкевичем), было объявлено, что Заместитель Патриаршего Местоблюстителя берет на себя управление епархией и 6 декабря прибудет в Ленинград и проведет литургию в Лавре. Однако ОГПУ явно недооценило масштабы возможного сопротивления просоветской церковной политике митр. Сергия, и он не получил разрешения властей на приезд в Ленинград. 30 октября митр. Иосиф из Ростова в ответ на постановление Св. Синода от 12 октября отправил новое послание с отказом оставить Ленинградскую кафедру. Уже в ноябре некоторые приходы перестали поминать за богослужением имя митр. Сергия, прекратили приглашать еп. Николая как сторонника сергиевской политики и выделять денежные средства на содержание епархиального руководства. Часть ленинградского духовенства обратилась к архиепископу Феодору (Поздеевскому), не поминавшему митр. Сергия, при приезде послед­него в Ленинград выступить с протестным обращением от лица все­го духовенства. По мнению митр. Иоанна (Снычева), Патриарший Синод со­вершил серьезную тактическую ошибку, слишком поспешно проводя новую церковную политику, без учета подготовленности к ней верующих. Группа духовенства и мирян Ленинграда в надежде предотвратить надвигавшееся разделение и заставить митр. Сергия изменить избранный им курс отослала в начале декабря специальное обращение, составленное настоятелем кафедрального собора профессором о. Василием Верюжским. 12 декабря, делегация представителей ленинградского духовенства и мирян, в которую вошли еп. Димитрий (Любимов), прот. Викторин Добронравов, миряне И.М.Андреевский и С.А.Алексеев (Аскольдов), передала митр. Сергию три протестных послания. Митрополит Сергий принял делегацию. После возвращения делегации в Ленинград еп. Гдовский Димитрий и еп. Нарвский Сергий, взяв на себя инициативу, подписали акт отхода от митр. Сергия (13/26 декабря). Акт об отделении был зачитан в кафедральном храме Воскресения Христова. Уже в январе 1928 года еп. Димитрий объявил митрополита Сергия безблагодатным и потребовал немедленного разрыва молитвенного общения с ним. В ответ Заместитель Патриаршего Местоблюстителя и Синод 30 декабря приняли постановление о запрещении в священнослужении отошедших ленинградских епископов Димитрия (Любимова) и Сергия (Дружинина), зачитанное в Никольском Богоявленском соборе еп. Николаем (Ярушевичем). С этого времени официальная Церковь стала считать не подчинившихся священнослужителей раскольниками. Решение ленинградских викариев отойти от митр. Сергия было принято самостоятельно, тем не менее, до его официального провозглашения митр. Иосиф благословил готовившийся отход. Во второй половине декабря он писал еп. Димитрию: «Дорогой Владыко! Узнав от М.А. о принятом вами решении, нахожу (после ознакомления со всеми материалами), что другого выхода нет. Одобряю ваш шаг, присоединяюсь к вам, но конечно помочь вам, более существенно, лишен возможности…». Сам же митр. Иосиф оставался пребывать в молитвенно-каноническом общении с Заместителем Патриаршего Местоблюстителя до февраля 1928. 7 января митр. Иосиф в письме в Ленинград вновь одобрил действия своих викариев: «…Для осуждения и обезвреживания последних действий митр. Сергия (Страгородского), противных духу и благу Св. Христовой Церкви, у нас, по нынешним обстоятельствам, не имеется других средств, кроме как решительный отход от него и игнорирование его распоряжений…». Государственные власти считали иосифлян своими главными врагами среди всех религиозных течений в Православной Церкви. По мнению ОГПУ, иосифлянское движение имело политическую антиправительственную окраску, выходя за чисто религиозные рамки. Действительно, противники сергианской церковной позиции, направленной на достижение компромисса Церкви и государства, стали оппозиционной властям силой. Так, одним из основных требований всех непоминающих было отстаивание постановления Всероссийского Собора от 15 августа 1918 года о свободе политической деятельности членов Церкви. Иосифлянство, как движение сопротивления, объединяло высших иерархов, рядовых священников и монахов. Среди активных участников движения из мирян были и представители интеллигенции, которые, в соответствии со своими религиозными взглядами, считали, что митрополит Сергий нарушил церковные каноны, и фанатично верующие люди, а также представители разных социальных слоев, недовольных советским режимом. Именно они придавали движению политическую окраску. Иосифлянское движение объединило противников политики митрополита Сергия самых разнообразных религиозных течений: иоаннитов, имяславцев и др., а также священнослужителей разной политической ориентации.

Большое значение для судьбы иосифлянского движения имела позиция находящихся в лагерях и ссылках иерархов, и прежде всего находившихся в заключении на Соловках. Отношение многих Соловецких епископов к Декларации митрополита Сергия первоначально было резко отрицательным. В дальнейшем их позиция изменилась. Страх перед нараставшим расколом Церкви оказался сильнее, и, сделав ряд канонических поправок (которые митрополит Сергий так и не учел), в ноябре 1927 года на собрании 15 архиереев (из 30 находившихся в то время на Соловках) Соловецкие епископы декларацию приняли «в целом» и осудили действия епископа Димитрия (Любимова). По поводу этого разделения архиепископ Илларион писал епископу Виктору (Островидову), и другим лицам. В достаточно резких выражениях порицал он позицию раскольников и напоминал им безгласие епископата в синодальные времена, когда перевод архиереев на другие кафедры считался обычной практикой. В одном из своих писем владыка Илларион так писал об учинивших новый раскол: «Сами в яму попадают и за собой других тащат». В двух своих письмах 1928 года владыка Илларион недвусмысленно критикует новое разделение в Церкви и личные действия митр. Иосифа. «Что реку о сем. А то, что всем отделяющимся я до крайней степени не сочувствую. Считаю их дело совершенно неосновательным, вздорным и крайне вредным. Не напрасно каноны 13-15 Двукратного Собора определяют черту, после которой отделение даже похвально, а до этой черты отделение есть церковное преступление. А по условиям текущего момента преступление весьма тяжкое. То или другое административное распоряжение, хотя и явно ошибочное, вовсе не есть «казус белли». Точно также и все касающееся внешнего права Церкви (т. е. касающееся отношения к государственной политике и под.) никогда не должно быть предметом раздора. Я ровно ничего не вижу в действиях митр. Сергия и Синода его, что бы превосходило меру снисхождения или терпения. Ну, а возьмите деятельность хотя бы Синода с 1921 по 1927 г. Там, пожалуй, было больше сомнительного, и однако ведь не отде­лялись. А теперь будто смысл потеряли, удивительно, ничему не научились за последние годы, а пора бы, давно пора бы… Утверждаются часто на бабьих баснях… Что поделаешь. Ухищрения беса весьма разнообразны. А главное, есть терциус гауденс, и ему-то все будто подрядились доставлять всякое утешение. Да, не имеем мы культуры и дисциплины. Это большая беда…»; «Открыточку Вашу получил. Рад, что письмо мое Вы получили, которое долго ждали, но только что не по моей вине долго до­ждаться не могли. Больше тут Ваши приятели виноваты, которые совсем нехорошо поступают, что хоть не пиши совсем. Ну, еще какие письма получил, то скажу так. Везде писаны пустяки, кто напротив пишет. Какую штуку выдумали. Он мол отступник. И как пишут, будто без ума они. Сами в яму попадают и за собой других тащат. А Осиповы письма уж очень не понравились. Будто и не он пишет вовсе. У него будто злоба какая. И самый главный грех тот, что его на другую должность перевели. Значит и отступник. Это глупость. Что и других переводят, так что ж делать, поневоле делают, как им жить дома нельзя. Допрежде по каким пустякам должность меняли и еще рады были, а теперь заскандалили. А теперь для пользы дела, не по интересу какому. Лучше дома жить, это зависит. С ним ничего не поделаешь, хоть об стенку лбом бейся, все то же будет. Значит, ругаются по пустякам и зря, вред себе и другим делают. Так-то, дорогой мой».

Серафим, архиепископ (Самойлович Семен Николаевич, 19.07. 1882 — 4.11.1937). Род. в Миргороде Полтавской губ. Окончил Пол­тавскую духовную семинарию (1902), назначен учителем Уналашинской (с 1902), затем Ситкинской (с 1.07.1905) русских школ на Аля­ске. Пострижен в монашество (25.09.1905). Рукоположен в иеромо­наха с причислением к Ситкинскому архиерейскому дому (2.10. 1905). Миссионер в Северной Америке (1905-1908). Наместник (с 1910), затем игумен (с 6.05.1912) Ярославского Толгского мона­стыря; назначен настоятелем Угличского Покровского монасты­ря (5.09.1915), возведен в сан архимандрита (29.06.1916), Хирото­нисан в епископа Угличского вик. Ярославской епархии (15.02. 1920). С июля 1922 в заключении в Ярославской тюрьме. В 1924 возведен в сан архиепископа. В декабре 1926 был арестован, через 3 дня освобожден. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя с 29.12.1926 по 7.04.1927. В марте 1927 был вызван в Москву, на 3 дня задержан, содержался во внутренней тюрьме ОГПУ. С кон­ца 1927 находился в оппозиции митр Сергию, отделился от него в составе ярославской группы (6.02.1928). Арестован 17.02 1928, со­слан в Буйнический Свято-Духов монастырь под Могилевом. Поста­новлением сергианского Синода (от 11.04.1928) лишен кафедры и запрещен в священнослужении. В «Послании ко всей Церкви» (от 20.01.1929) продолжал обличать политику митр. Сергия. Вновь аре­стован 27.02.1929, по пост. КОГПУ приговорен к 5 годам лагеря. В заключении на Соловках, был на общих работах, стал инвалидом (перелом ребер). Осенью 1931 переведен на материк — командировка «Новая биржа» (близ Май-Губы) — на инвалидные работы. В марте 1932 освобожден из лагеря и сослан на 3 года в Северный край, где возглавил тайную церковь, ставил священников, совершал постриги. Арестован 21.05.1934 в Архангельске, по пост. КОГПУ (от 1.06.1934) приговорен к 5 годам лишения свободы. В заключении в Сусловском отделении Сиблага. По пост. Ос. Тр. УНКВД по Ново­сибирской обл. (от 28.10.1937) приговорен к ВМН. Расстрелян 4 но­ября 1937.

Димитрий, архиепископ (Любимов Дмитрий Гаврилович, 15. 09.1857-17.05.1935). Род. в Ораниенбауме Петергофского у. Санкт-Петербургской губ. в семье протоиерея. Окончил Петербургскую ду­ховную семинарию (1878) и Петербургскую Духовную академию (1882) со степенью кандидата богословия. Псаломщик церкви при русском посольстве в Штутгарте (с 23.03.1882), учитель латинского языка в Ростовском духовном училище (с 10.09.1884). Рукоположен и назначен священником придворной Пантелеймоновской церкви в Ораниенбауме (6.05.1886), в то же время — законоучитель Ораниен­баумского городского училища (с 30.05.1886). Настоятель Ораниен­баумской церкви Св. Архангела Михаила (с 5.09.1895), священник Покровской церкви в Санкт-Петербурге (с 12.09.1898). Возведен в сан протоиерея (14.05.1903); помощник благочинного IV округа Петрограда (с 14.10.1915), настоятель Покровской церкви (май-сентябрь 1922), поддерживал Петроградскую автокефалию. Аресто­ван, отправлен (6.09.1922) в ссылку в Уральск и Теджен (Туркестан) на 3 года. Освобожден 1.03.1925, вернулся в Ленинград, служил в Покровской церкви. Принял монашеский постриг, возведен в сан архимандрита (декабрь 1925). Хиротонисан в епископа Гдовского вик. Ленинградской епархии (12.01.1926). Вместе с еп. Нарвским Сергием (Дружининым) подписал акт об отходе от митр. Сергия (26.12.1927). После ареста митр. Иосифа (Петровых) фактически возглавил иосифлянское движение. Постановлением сессии Св. Си­нода (от 30.12.1927) запрещен в священнослужении, что было под­тверждено новым постановлением от 23.03.1928. В начале января 1929 возведен митр. Иосифом (Петровых) в сан архиепископа. Арестован 29.11.1929 по делу церковной группы «Защита Истинного Православия». По пост. КОГПУ (от 3.08.1930) приговорен к ВМН с  заменой, ввиду преклонного возраста, на 10 лет лагеря. В заключе­нии на Соловках (24.09-22.11.1930). Затем в Бутырской тюрьме Мо­сквы (ноябрь 1930 — сентябрь 1931). Проходил по делу «Всесоюзного центра «Истинное Православие». По пост. КОГПУ (от 3.09.1931) приговорен к 10 годам лишения свободы. В заключение в Ярослав­ской тюрьме особого назначения, где умер 17 мая 1935. Канонизиро­ван РПЦЗ (1981).

Сергий, епископ (Дружинин Иван Прохорович, 20.06 1863 — 17.09.1937). Род. в с Новое Село Бежецкого у. Тверской губ. в крестьянской семье. Имел домашнее образование, работал вагоновожатым конки. Послушник Валаамского монастыря (с 1881). Насельник Троице-Сергиевой пустыни под Петербургом (с 09.09.1887). Принял монашеский постриг (24.09.1894), назначен помощником ризничего, возведен в сан иеродиакона (20.11.1894), иеромонаха (с 24.04.1898), назна­чен ризничим (9.01.1902), архимандрит (с 1904). Настоятель пусты­ни (6.05.1915-1919), Одновременно служил в храмах Константиновского дворца Стрельны и Павловского дворца (с 1898). Духовник великих князей Константина Константиновича, Дмитрия Константиновича и членов их семей (апрель 1900 — весна 1918). Отказался уехать в Грецию по приглашению королевы эллинов Ольги Кон­стантиновны (1917). Настоятель церкви Св. Андрея Критского в п. Сергиевка (Володарский) в 1919 — октябре 1924. Хиротонисан патриархом Тихоном в епископа Нарвского вик. Ленинградской епар­хии (24.10.1924). Вместе с еп. Димитрием (Любимовым) подписал акт отхода от митр. Сергия (26.12.1927). После постановления сес­сии Св. Синода (от 30.12.1927) о запрещении в священнослужении заявил о раскаянии. В начале января 1928 запрещение было снято, назначен епископом Копорским вик. Ленинградской епархии. Вновь присоединился к иосифлянам после письма митр. Иосифа (Петро­вых) (от 7.01.1928) с одобрением отхода. Митр. Сергием и Св. Сино­дом уволен с кафедры и запрещен в священнослужении (27.03.1928). После ареста архп. Димитрия (Любимова) (ноябрь 1929) возглавил иосифлян. Арестован 7.12.1930, по пост, КОГПУ (от 8.10.1931) при­говорен к 5 годам лишения свободы. В заключение в Ярославской тюрьме. Находился в больнице Бутырской тюрьмы (21.01-26.04. 1935). По пост. ОСО НКВД (от 7.10.1935) по отбытии срока отправ­лен в ссылку в Марийскую область на 3 года. Совершал тайные службы. Вновь арестован 7.09.1937 по обвинению в организации и руководстве «контрреволюционной группой» из верующих. По пост Тр. УНКВД по Марийской АССР (17.09.1937) приговорен к ВМН. Расстрелян 17 сентября 1937 в Йошкар-Оле. Канонизирован РПЦЗ 1981.

Алексий (Симанский Сергей Владимирович, 27.11.1877-17.04.1970) — Патриарх Московский и всея Руси. Род. в Москве. Окончил Московский Николаевский лицей, юрид. факультет Московского университета (1899), Московскую дух. ак. (1904) со степенью канд. богословия. Пострижен в мо­нашество (1902), рукоположен в иеромонаха (1903). Работал по учебному ведомству. Еп. Тихвинский вик. Новгородской епархии (с 1913), еп. Ямбургский (1921). В июне 1922 после ареста митр. Вениамина возглавил Петро­градскую епархию, вел переговоры с обновленцами, вскоре порвал с ними и оставил пост. Арестован 21.10.1922, сослан на 3 года в Семипалатинск. Архп. Хутынский, управляющий Новгородской епархией (с 1926); постоян­ный член Временного Патриаршего Св. Синода при митр. Сергии (с июля 1927). Митр. Старорусский (с 18.05.1932), митр. Новгородский (с 11.08.1933), митр. Ленинградский (с 5.10.1933). В составе архиерейской делегации присутствовал на приеме у Сталина (сентябрь 1943). Согласно Патриаршему завещанию — Местоблюститель, Патриарх (с 2.02.1945). Умер 17.04.1970 в с Лукино (ныне Солнцевский район Москвы).

Некоторые подробности об «иосифлянском» расколе и его лидере митрополите Иосифе: «В 1920-1921 гг. архиепископ Иосиф был назначен архиепископом Рос­товским, викарием Ярославской епархии. С 1920 по 1925 гг. он временно управлял епархией Новгород­ской и Старорусской. Во время обновленчества архиепископ Иосиф затворился в Угличском Алексеевском монастыре и оттуда управлял епархией, не участвуя активно в борьбе с обновленчеством, но и не сочувствуя ему. Впрочем, держался он так, что завоевал доверие митрополита Петра Крутицкого, которые в своем завещании от 6 декабря 1925 года поставил его третьим кандидатом в Заместители Патриаршего Местоблюстителя. В августе 1926 года архиепископ Иосиф был назначен митрополитом Ленинградским и 29 августа прибыл в Ленинград. Вечерок этого дня (канун памяти св. Александра Невского) и утром в день праздника он совершил торжественное богослужение в Троицком соборе Александро-Невской Лавры. Ленинградцы, давно уже не имевшие своего митрополита, встретили новоприбывшего с большой радостью, как стойкого борца за чистоту православия. Несмотря на дождь, улицы и площадь около собора были заполнены народом; многие подходили под благословение со слезами. К сожалению, такой прием имел дурные последствия для митрополита Иосифа: он приписал своим личным достоинствам чувства, вызванные им, как православ­ием святителем, и счел себя незаменимым в Ленинграде. 31-го августа митрополит Иосиф выехал обратно в Ростов, чтобы проститься с прежней паствой и подготовиться к переезду, но обстоятельства сложились так, что вернуться в Ленинград он не мог. Целый год он управлял епархией через своих викариев, приезжавших к нему в Ростов. Такое ненормальное положение грози­ло затянуться надолго. Ввиду этого, Священный Синод под предсе­дательством митрополита Сергия 17 сентября 1927 года, постановил «по соображениям большей пользы церковной» перевести митрополита Иосифа в Одессу. Случайно или по чьему-то умыслу, своевременно отправленное письмо с указом было доставлено с большим опозданием. Митропо­лит Иосиф узнал о назначении через третьи руки и воспринял его как величайшую несправедливость, как следствие интриги. Под влиянием такого убеждения, он 28 сентября 1927 года написал митрополиту Сергию письмо, в котором, со свойственной ему го­рячностью протестовал против перевода. Волновавшие его чувства митрополит Иосиф излил перед прие­хавшим к нему викарием, епископом Дмитрием Гдовским, а тот, возвратившись в Ленинград, рассказал прихожанам о настроении митрополита. Безусловно, и перед ростовскими знакомыми митрополит Иосиф не скрывал этих чувств и подозрений. Поэтому, хотя он и отрицал свою прикосновенность к начавшимся вскоре волнениям в Ленинграде и к дурному приему, который ростовчане оказали вновь назначенному к ним епископу Иннокентию (Летяеву), — все же и то, и другое, несомненно, произошло под его нравственным, хотя, может быть, и невольным, влиянием. Была и другая причина, приведшая митрополита Иосифа к конф­ликту с церковным руководством. Митрополит Иосиф, чуть ли не с самого вступления митрополита Сергия в управление Русской Православной Церковью, относился к нему настороженно, не одоб­рял многих его мероприятий, не доверял ему. Благодаря этому недоверию он и начал искать тайные пружины в распоряжении о своем переводе, а некоторые действия Заместителя, вынужденные требованиями момента, рассматривал чуть ли не как сознательное предательство Церкви Божьей. Такая постановка вопроса имела громадное значение для многих, пожалуй, для большинства отделившихся. Редкие решились бы порвать с законной церковной властью только из-за несправедли­вости, причиненной хотя бы и любимому архипастырю. Другое дело, когда эту власть обвиняют в совершении определенно противоканонических деяний, когда дело представлено так, то отделение является как бы долгом каждого православного христианина. Правда, в начале Ленинградского раскола митрополит Иосиф, как будто избегал окончательного разрыва: одобрив в частных письмах отход Ленинградских епископов и благословив их не подчиняться последовавшему затем запрещению митрополита Сергия, сам он открыто не порывал с ним и, пока было возможно, отрицал свое влияние на викариев. Впрочем, письма, которые он за этот период написал митрополиту Сергию, почти не оставляли надежды на мирный исход конфликта. Тон писем митрополита Иосифа резко обличительный, и, в то же время, в них много личного. При чтении этих писем подчас становится просто жалко издергавшегося старика, особенно когда он пишет о насильственной разлуке с полюбившими его ленинградцами и ростовчанами, или когда говорит, что его «соблазняет сейчас одно законное для всякого человека желание – не пропасть совсем от нужды и голода». Однако, очень заметно, что все ожидаемые трудности, так же, как ранее перенесенные страдания, на которые митрополит Иосиф ссылается, — все это сильно преувеличено. Такие высказывания говорят прежде всего о повышенной возбудимости писавшего, не дающей ему возможности спокойно обсудить создавшееся положение. Ведь его переводили не в какой-то маленький, глухой городишко, в Одессу, где погибнуть от нужды ему бы, конечно, не дали; неприятностей он до сих пор перенес гораздо меньше, чем многие другие. Так же не выдержано и логически не обосновано его утверждение, ставшее впоследствии одним из тезисов иосифлянства, — утверждение о том, что канонические правила запрещают переводить епископов. Ведь если бы он действительно считал это законом, не терпящим исключений, то обязан был бы заявить протест еще тогда, когда его из Ростова перевели в Ленинград. Затем в письмах ясно проглядывает мысль, что митрополит Иосиф является одним из Заместителей Патриаршего местоблюстителя и в качестве такового служит предостережением митрополиту Сергию о возможности его духовного падения. Другими словами, по мнению митрополита Иосифа, он может в любой момент предъявить свои права на возглавление Русской Православной Цер­кви не только в случае физической невозможности митрополиту Сергию управлять, но и если совершится его «духовное падение». А кто будет определять, совершилось ли это падение? Опять ми­трополит Иосиф. Это было уже похоже на самомнение, закрывавшее возможность видеть собственные грехи. Той же чертой характера митрополита Иосифа, заставившей его потерять чувство веры, можно, пожалуй, объяснить и чрезвычайную язвительность его упреков и обвинений. Его эпитеты доходят в отдельных случаях до возмутительной грубости; он не стесняется в выражениях, даже если они относятся к Церкви. «Будто и не он пишет вовсе. У него будто злоба какая», — замечает по этому поводу архиепископ Илларион (Троицкий). Следствием такого состояния духа явилось отделение. 24 ян­варя 1928 года митрополит Иосиф, вместе с митрополитом Агафангелом и его викариями, подписал акт отхода от Заместителя Пат­риаршего Местоблюстителя, митрополита Сергия. Но он пошел даль­ше своих сотоварищей. В то время как они официально пробыли в разделении немногим более трех месяцев, митр. Иосиф остался в нем до конца жизни, теперь уже открыто возглавив названный его именем раскол. 14/27 марта 1928 года, сессией Священного Синода было выне­сено постановление о лишении митрополита Иосифа кафедры и запрещении его в священнослужении; он, как раньше его Викарии, не подчи­нился этому постановлению. С февраля 1928 года митр. Иосиф проживал в Николо-Моденском монастыре Новгородской губернии, в 35-ти верстах от своего род­ного города Устюжны, затем выбыл в Казахстан, Там он прожил несколько лет недалеко от Аральского моря, работал бухгалтером на Медном комбинате. Год смерти его неизвестен».

#История_РПЦ

Что из себя представлял «Григорианский раскол» в Русской Православной Церкви?

ГРИГОРИАНСКИЙ РАСКОЛ — в РПЦ (кон. 1925 — сер. 40-х гг. ХХ в.), назван по имени Свердловского архиеп. Григория (Яцковского) — инициатора создания и первого руководителя т. н. Временного Высшего Церковного Совета (ВВЦС). Второе, менее распространенное название раскола — «борисовщина» — происходит от имени др. организатора ВВЦС — Можайского еп. Бориса (Рукина). Так же как и обновленчество, Г. р. был инициирован ОГПУ, к-рое использовало в собственных целях устремления части епископата к высшей церковной власти, представляемых как восстановление в Церкви коллегиального управления. Особое недовольство этих епископов вызывала практика передачи полномочий Патриарха через назначение преемников. Такое право, не предусмотренное церковными канонами, в силу исключительно трудных условий церковной жизни было предоставлено Поместным Собором Православной Российской Церкви 1917-1918 гг. Патриарху свт. Тихону. После кончины cвт. Тихона в соответствии с оставленным им завещанием Архиерейское совещание РПЦ 12 апр. 1925 г. признало Патриаршим Местоблюстителем Крутицкого митр. сщмч. Петра (Полянского). 10 дек. того же года митр. Петр был арестован. Согласно его завещательному распоряжению, патриаршие полномочия по управлению Церковью перешли к Нижегородскому митр. Сергию (Страгородскому, впосл. Патриарх). Из-за запрета на выезд из Н. Новгорода митр. Сергий не имел возможности прибыть в Москву и сообщил о принятии на себя функций временно исполняющего обязанности Патриаршего Местоблюстителя письмом, отправленным управляющему Московской епархией.

Еще до ареста митр. Петра представители ОГПУ вели переговоры об условиях легализации церковного управления с архиеп. Григорием (Яцковским) и др. архиереями, недовольными твердой позицией Местоблюстителя в отношениях с гос. властями. 11 нояб. 1925 г. Комиссия по проведению в жизнь декрета об отделении Церкви от гос-ва (Антицерковная комиссия) ЦК РКП(б) поручила начальнику 6-го отд-ния Секретного отдела ОГПУ Е. А. Тучкову «ускорить проведение наметившегося раскола среди тихоновцев» (Цыпин. История РЦ. С. 137). 22 дек. с согласия ОГПУ в Донском иконы Божией Матери московском муж. мон-ре, где до того находилась резиденция Патриархии, состоялось совещание 10 архиереев. Остальные епископы РПЦ либо не были приглашены на совещание, либо отказались приехать.

Участники собрания, игнорируя поступавшие в Москву сведения о переходе высшей церковной власти к Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митр. Сергию, образовали ВВЦС, председателем к-рого стал архиеп. Григорий. Провозглашалось, что этот коллегиальный орган церковного управления РПЦ находится в каноническом и молитвенном общении с Патриаршим Местоблюстителем и имеет ближайшей задачей подготовку «канонически правильного» Собора РПЦ. Заявлялось о решимости не вступать ни в какие отношения ни с одним из течений обновленцев и твердо соблюдать каноны правосл. Церкви. Образование ВВЦС объяснялось его создателями желанием исправить «нестроения и бедствия», появившиеся при единоличном управлении Патриаршего Местоблюстителя митр. Петра, когда «вся воля Святой Церкви как бы затмилась единой человеческою волей».

В состав ВВЦС кроме архиеп. Григория вошли присутствовавшие на совещании в Донском мон-ре архиеп. бывш. Могилёвский Константин (Булычёв), Ульяновский еп. Виссарион (Зорнин), викарные епископы Можайский Борис (Рукин) и Каменский Иннокентий (Бусыгин), временно управлявшие епархиями епископы Переяславский сщмч. Дамиан (Воскресенский) и Усть-Медведицкий Тихон (Русинов). На совещании также присутствовали и подписались под принятыми документами епископы бывш. Омский Иоанникий (Соколовский), бывш. Егорьевский сщисп. Вассиан (Пятницкий) и Уразовский Митрофан (Русинов). В кон. 1925 — нач. 1926 г. ВВЦС признали Донской митр. Митрофан (Симашкевич), Екатеринославский архиеп. Владимир (Соколовский-Автономов), Минский еп. Мелхиседек (Паевский), Чебоксарский еп. Симеон (Михайлов) и Елабужский еп. Ириней (Шульмин).

ВВЦС, заявивший о полной лояльности к советской власти и законопослушности, при содействии ОГПУ 2 янв. 1926 г. получил в НКВД РСФСР разрешение на деятельность. Офиц. регистрация была представлена организаторами ВВЦС как долгожданное установление нормальных отношений Церкви с гос. властями. Однако создание группой епископов при активной поддержке ОГПУ органа, претендующего на управление РПЦ, а также обращение к властям с просьбой о его регистрации без ведома и согласия самой Церкви и ее иерархии являлось прямым нарушением церковных канонов и содействием усилиям врагов веры.

7 янв. 1926 г. из сообщения в газ. «Известия» о создании ВВЦС стало известно митр. Сергию. 14 янв. он направил архиеп. Григорию письмо с предложением дать канонические основания образованию ВВЦС при наличии законного Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. В ответном письме от 22 янв. архиеп. Григорий заявил, что не признает митр. Сергия законным преемником высшей церковной власти, сославшись на то, что передача митр. Петром патриарших полномочий не была утверждена соборным решением епископов. Вместе с тем митр. Сергию было сделано предложение войти в состав ВВЦС.

23 янв. в Н. Новгород прибыл еп. Дамиан (Воскресенский). На встрече с ним митр. Сергий представил завещательное распоряжение митр. Петра, передающее ему обязанности заместителя Патриаршего Местоблюстителя, и отказался признать ВВЦС канонически законным органом управления Церкви. Вернувшись в Москву, еп. Дамиан предложил признать за митр. Сергием его законные права Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и объединить с ним усилия в совместной работе по решению насущных проблем Церкви. В противном случае еп. Дамиан предупреждал о возможности раскола среди иерархов РПЦ и выразил готовность выйти из состава ВВЦС. 27 янв. архиеп. Григорий (Яцковский) послал митр. Сергию телеграмму: «Уверившись через епископа Дамиана наличии возложения на Вас митрополитом Петром исполнения обязанностей Местоблюстителя, испросив Вам разрешение выезда, братски просим Вас пожаловать в Москву в ВВЦС для всестороннего выяснения вопросов положения церковных дел» (Акты свт. Тихона. С. 431).

29 янв. митр. Сергий направил архиеп. Григорию второе письмо, в к-ром расценил образование ВВЦС как «дерзость похитителей, подлежащую наказанию по правилам Церкви». 7 архиереев, вошедших в состав ВВЦС и самочинно присвоивших себе высшую власть в РПЦ, были запрещены митр. Сергием в служении и устранены от управления своими епархиями и вик-ствами впредь до раскаяния или до церковного суда.

Члены ВВЦС попытались обосновать каноничность своих действий, получив благословение от находившегося в заключении Патриаршего Местоблюстителя митр. Петра. Для него был составлен и передан в тюрьму доклад, описывавший ситуацию в Церкви после ареста Местоблюстителя как наступление полного безвластия, для преодоления к-рого якобы и было собрано епископское собрание. ВВЦС ставил себе в заслугу полученный им легальный статус, чего не имел митр. Сергий. Его деятельность в качестве Заместителя Патриаршего Местоблюстителя в докладе характеризовалась как вносящая «путаницу в церковные дела и смущение в души верных». По заявлению ВВЦС, оставаясь под руководством митр. Сергия, Церковь была бы по-прежнему лишена легального управления. Поэтому митр. Петру предлагалось благословить и утвердить ВВЦС и аннулировать полномочия митр. Сергия.

Неосведомленный о ходе церковных дел митр. Петр был убежден в том, что митр. Сергий не может прибыть в Москву и возглавить управление Церковью. В резолюции от 1 февр. на докладе ВВЦС митр. Петр написал, что передал полномочия Патриаршего Местоблюстителя коллегии в составе Владимирского архиеп. сщмч. Николая (Добронравова), Томского архиеп. Димитрия (Беликова) и архиеп. Григория (Яцковского). Митр. Петр не знал, что архиеп. Николай находится под арестом, а архиеп. Димитрий не мог приехать в Москву и участвовать в коллегии. Также митр. Петру не было известно о запрещении в служении архиеп. Григория, что исключало возможность его включения в состав коллегии. В резолюции не содержалось упоминания о ВВЦС как об органе церковного управления, а его членам — епископам Виссариону (Зорнину), Тихону (Русинову) и Иннокентию (Бусыгину) — предписывалось вернуться в свои епархии. Тем не менее резолюция митр. Петра была истолкована членами ВВЦС как каноническое оправдание их деятельности. Архиеп. Григорий известил митр. Сергия телеграммой о прекращении его полномочий Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. ВВЦС приступил к совершению епископских назначений и объявил о переходе управления Московской епархией от Воронежского архиеп. сщмч. Петра (Зверева), определенного митр. Сергием, к еп. Борису (Рукину). Убедившись в раскольнических действиях архиеп. Григория, 2 февр. еп. Дамиан (Воскресенский) покинул ВВЦС, призвав других последовать его примеру.

8 февр. митр. Сергий сообщил в письме архиеп. Григорию, что ознакомился с резолюцией митр. Петра на докладе ВВЦС, но не может считать ее безусловной. Митр. Сергий отметил, что Патриарший Местоблюститель не был подробно извещен о настоящем положении церковных дел, в т. ч. о запрещении, наложенном на архиеп. Григория и др. членов ВВЦС, что делало невозможным их участие в церковном управлении. Ввиду этого митр. Сергий отказался сложить с себя полномочия Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. Большинство находившихся на свободе правосл. архиереев осудили Г. р. и полностью согласились с каноническими мерами против его организаторов. ВВЦС поддержали руководители лубенского раскола на Украине (см. Феофил Булдовский), обратившись с просьбой отменить их запрещение Собором епископов Украины, к-рое было утверждено Заместителем Патриаршего Местоблюстителя.

18 марта 1926 г. митр. Сергий сообщил в письме митр. Петру, что не счел себя вправе сложить полномочия его заместителя, поскольку резолюция Патриаршего Местоблюстителя на докладе ВВЦС расходится с фактическим положением дел. До сведения митр. Петра было доведено, что инициаторы Г. р. преданы церковному суду и запрещены в священнослужении. Митр. Сергий также указал на опасность, угрожавшую основам церковного строя, установленным Поместным Собором 1917-1918 гг., в случае отказа от принципа единоличного управления РПЦ. 22 апр. митр. Петр резолюцией подтвердил полномочия митр. Сергия как Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и законность всех его действий.

В сложное положение поставило сторонников архиеп. Григория заявление Ярославского митр. сщмч. Агафангела (Преображенского) о вступлении в права Патриаршего Местоблюстителя. Митр. Агафангел был упомянут в завещании Патриарха Тихона в качестве возможного преемника, но в момент смерти святителя находился в ссылке и был лишен возможности взять на себя исполнение патриарших обязанностей. В апр. 1926 г. с митр. Агафангелом встретился в Перми Е. А. Тучков, к-рый, введя его в заблуждение относительно состояния церковных дел, убедил сделать 18 апр. заявление о вступлении в права Местоблюстителя. Антицерковная комиссия ЦК ВКП(б) на заседании 24 апр. постановила: «Проводимую ОГПУ линию по разложению тихоновской части церковников признать правильной и целесообразной. Вести линию на раскол между митр. Сергием, назначенным митр. Петром временным местоблюстителем, и митр. Агафангелом, претендующим на патриаршее местоблюстительство, укрепляя одновременно третью тихоновскую иерархию — временный Высший Церковный Совет во главе с архиеп. Григорием, как самостоятельную единицу» (цит. по: Митрофанов Г., прот. История РПЦ, 1900-1927. СПб., 2002. С. 361).

Для обсуждения создавшегося положения 3 июня 1926 г. в московском Донском мон-ре открылся съезд сторонников Г. р. Неясность вопроса о правопреемственности патриарших полномочий, по мнению архиеп. Григория, давала ВВЦС возможность участвовать в церковном управлении. 9 июня митр. Петр издал резолюцию об упразднении учрежденной им 1 февр. коллегии и подтвердил запрещения, наложенные митр. Сергием на архиеп. Григория и др. архиереев, не подчинившихся законной церковной власти. В таких условиях ВВЦС попытался занять место коллегиального органа управления при митр. Агафангеле, признав его истинным преемником Патриарха Тихона. Однако митр. Агафангел уже заявил об отказе от обязанностей Патриаршего Местоблюстителя. Попытки руководителей Г. р. уговорить митр. Агафангела вернуться к Местоблюстительству и взять ВВЦС под свой покров оказались тщетными.

Утратив даже видимость каноничности, ВВЦС терял приверженцев. В мае-июне 1926 г. принесли покаяния митр. Сергию архиеп. Владимир (Соколовский-Автономов), епископы Виссарион (Зорнин), Симеон (Михайлов), Ириней (Шульмин), Мелхиседек (Паевский), Тихон (Русинов), сщисп. Вассиан (Пятницкий). К кон. июня 1926 г. в Г. р. оставалось только 7 иерархов. Для того чтобы восполнить убыль епископата, с лета 1926 г. ВВЦС стал проводить собственные «хиротонии».

В нояб.-дек. 1926 г. ОГПУ провело новые массовые аресты правосл. архиереев. В связи с арестом митр. Сергия исполнение патриарших полномочий перешло к Ленинградскому митр. Иосифу (Петровых), названному в завещательном распоряжении митр. Петра. Когда же был арестован и митр. Иосиф, в соответствии с его посланием обязанности Заместителя Патриаршего Местоблюстителя принял на себя Угличский архиеп. Серафим (Самойлович), предложивший архиереям как можно реже обращаться к нему и управлять, по возможности полагаясь на самих себя. Гонения, к-рым подвергалась Патриаршая Церковь, не затрагивали ВВЦС, использовавшего выгоды своего легального положения. В кон. 1926 г. в Г. р. вновь вернулись ранее покаявшиеся епископы Тихон (Русинов) и Виссарион (Зорнин).

В нек-рых епархиях у верующих все еще сохранялись сомнения в том, что сторонники архиеп. Григория действительно являются раскольниками. Полное размежевание между Г. р. и канонической РПЦ обозначило общецерковное послание, составленное митр. Петром в янв. 1927 г. в Перми. В послании сообщалось о негативной роли архиеп. Григория в событиях, происшедших в высшем церковном управлении со времени ареста Местоблюстителя. В примечании к посланию говорилось о встрече 21 янв. в свердловской тюрьме митр. Петра с председателем ВВЦС, во время к-рой Местоблюститель сообщил архиеп. Григорию, что он не состоит с ним в молитвенно-каноническом общении и что производимая архиеп. Григорием и его сторонниками смута нетерпима в Церкви.

Окончательно обособившись от правосл. иерархии и превратившись в отдельную раскольничью структуру, ВВЦС вел подготовку собственного «поместного Собора», на к-ром предполагалось установить коллегиальное управление Церковью и осудить митр. Сергия. При этом сторонники архиеп. Григория надеялись, как и прежде, получать поддержку со стороны гос. властей. Поэтому освобождение в марте 1927 г. из тюремного заключения митр. Сергия, вновь вступившего в обязанности Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, вызвало у членов ВВЦС большое беспокойство. 11-13 мая 1927 г. в московском Донском мон-ре состоялось совещание епископов-григорьевцев. В своем послании к пастве от 12 мая они обвинили митр. Сергия в «раздоре» и «смуте», сравнивая его поступки с действиями обновленцев. Григорьевцы приглашали правосл. епископов, а также представителей от клира и мирян принять участие в общецерковном собрании, назначенном ВВЦС на нояб. того же года.

18 мая 1927 г. митр. Сергий учредил Временный Священный Синод, получивший 20 мая гос. регистрацию. Это событие перечеркнуло «достижения» ВВЦС в легализации Церкви. Организаторы Г. р. сочли необходимым более развернуто обосновать свою позицию и довести ее до сведения церковной общественности. Была составлена т. н. объяснительная записка к посланию от 12 мая 1927 г., где образование ВВЦС называлось восстановлением в Церкви соборного начала, якобы нарушенного единоличным управлением Патриаршего Местоблюстителя митр. Петра. ВВЦС представлялся единственной законной церковной властью, имеющей легальное положение в гос-ве; утверждалось, что митр. Сергий управляет Церковью незаконно и подлежит церковному суду. Приверженцы Г. р. называли Заместителя Патриаршего Местоблюстителя раскольником и еретиком, заявляя о невозможности любого сближения с ним. Послание и прилагаемая к нему объяснительная записка были отпечатаны тиражом 3 тыс. экземпляров и разосланы по епархиям, но не получили никакого отклика (за исключением мест, где правившие архиереи примкнули к Г. р.). Стало ясно, что ВВЦС не обладал влиянием среди верующих.

Для того чтобы повысить авторитет ВВЦС, архиеп. Григорий попытался заручиться поддержкой находившегося в заключении Верейского архиеп. Илариона (Троицкого), к-рый пользовался большим уважением среди правосл. архиереев и верующих. Ранее архиеп. Иларион высказывался за создание временного церковного органа для последующего созыва Собора, что григорьевцы ошибочно могли расценить как поддержку их выступления. На предложение возглавить ВВЦС архиеп. Иларион ответил решительным отказом.

Архиеп. Григорию удалось склонить на свою сторону Томского архиеп. Димитрия (Беликова). После Декларации митр. Сергия от 29 июля 1927 г. в состав ВВЦС вошел Новооскольский еп. Серафим (Игнатенко). В течение 1927 г. к Г. р. также примкнули Скопинский еп. Смарагд (Яблоков), бывш. Раненбургский еп. Иоанн (Киструсский), бывш. Алатырский еп. Назарий (Андреев, обновленческий «архиепископ Ростовский»), бывш. Белыничский еп. Николай (Судзеловский) и «епископ Уманский» лубенского поставления Макарий Крамаренко.

15-18 нояб. 1927 г. в московском Донском мон-ре под председательством архиеп. Григория состоялся т. н. предсоборный съезд епископов и мирян в составе более 100 делегатов. Среди присутствовавших был глава лубенского раскола Феофил Булдовский. На съезде в основном обсуждались вопросы о взаимоотношениях ВВЦС с др. церковными течениями и гос-вом. Первостепенной задачей съезд поставил борьбу с митр. Сергием, к-рый назывался «скрытым обновленцем» и «узурпатором церковной власти». Архиеп. Григорий был возведен в сан «митрополита». Вскоре он передал исполнение должности председателя ВВЦС еп. Виссариону (Зорнину), к-рый также принял сан «митрополита». Впосл. в Г. р. были возведены в сан «митрополита» еп. Борис (Рукин), архиеп. Димитрий (Беликов) и еп. Иоанникий (Соколовский).

Состав григорьевского епископата увеличивался прежде всего за счет новых архиерейских «хиротоний». Весной 1927 г., когда раскольническая позиция сторонников ВВЦС определилась окончательно, в Г. р. было 15 архиереев: 13 канонического и 2 григорьевского поставления. К нач. 1929 г. в Г. р. находились 26 архиереев: 16 канонического, 9 григорьевского и 1 лубенского поставления. В том же году было проведено еще 3 «хиротонии», а в 30-х гг. их состоялось не менее 11. Всего же в разное время в Г. р. пребывало не менее 55 архиереев, из них половина — канонического поставления.

Общее число григорьевских приходов по стране составляло, согласно оценкам исследователей, всего лишь ок. 5% от числа приходов Патриаршей Церкви, при этом подчинявшийся ВВЦС епископат уступал по численности епархиальным архиереям, признававшим главенство митр. Сергия, только в 3 раза (на нач. 1929). Такое соотношение иерархов и прихожан придавало Г. р. «архиерейский» характер. При значительном епископате григорьевские приходы существовали только в отдельных городах и районах в центральной и юж. части европ. территории РСФСР, на Урале и в Зап. Сибири. Г. р. также проник на Украину (Днепропетровская епархия) и на Дальн. Восток (Владивостокская епархия). Большинство григорьевских епархий не превышали по числу приходов размеров обычного благочиния или носили номинальный характер. Реальное значение Г. р. приобрел лишь в епархиях, к-рыми руководили влиятельные григорьевские епископы. В наибольшей степени Г. р. проявился на Ср. Урале, в Ср. Поволжье, в Зап. Сибири и в Подонье. В Ульяновской епархии Г. р. поддерживало ок. половины приходов и большинство монашества; больше половины приходов приняли сторону григорьевцев в Томской и Донской епархиях; в г. Свердловске за архиеп. Григорием пошла бо́льшая часть правосл. общин.

Усиление с кон. 20-х гг. в СССР антирелиг. борьбы затронуло и Г. р. В нач. 30-х гг. скончались носившие в расколе звание «митрополитов» Димитрий (Беликов), Борис (Рукин) и Григорий (Яцковский); принесли покаяние и вернулись в лоно РПЦ епископы Тихон (Русинов) и Митрофан (Русинов). Лишившись наиболее влиятельных архиереев и поддержки гос. властей, Г. р. быстро пришел в упадок, чему способствовали и внутренние раздоры. Имеются свидетельства, что весной 1932 г., незадолго до смерти, Григорий (Яцковский) подготовил и послал на пленум ВВЦС доклад о необходимости лишить сана «митрополита» Виссариона (Зорнина); доклад, однако, не был оглашен. В 1933 г. Виссарион (Зорнин) был отстранен от председательства в ВВЦС и управления епархией. По другим сведениям, Виссарион (Зорнин) сохранил за собой пост главы ВВЦС, а «архиепископ» Петр (Холмогорцев) только временно замещал его в 1934 г. Мн. григорьевские епархии в это время, вероятно, превратились в самоуправлявшиеся.

Последнее совещание сторонников ВВЦС состоялось в Москве в апр. 1937 г. В 1937-1938 гг. во время массовых гонений против всех религ. течений большинство григорьевских храмов было закрыто, а духовенство репрессировано. После этого Г. р. как иерархическая орг-ция прекратил существование, сохранилось лишь незначительное количество григорьевских приходов. К нач. 40-х гг. в Г. р. оставалось только 4 архиерея — неканонического поставления. В 1943 г. принесли покаяние и были приняты в общение с РПЦ в прежнем монашеском звании Фотий (Топиро; впосл. архиепископ Львовский) и в сане архимандритов — Гермоген (Кузьмин) и Иосиф (Вырыпаев). В 1946 г. принес покаяние последний григорьевский иерарх — «епископ Ачинский» Феодосий (Григорович-Борисов), принятый в общение с РПЦ в монашеском звании.

#История_РПЦ